Булла «Unam sanctam», остающаяся и по сей день предметом споров между ультрамонтанскими и либеральными богословами[18], обращена ко всему христианскому миру. Там сказано, что католическая церковь имеет только одно тело и одну голову; у нее не две головы, как у чудовища; ее глава — Христос и викарий Христа, преемник Петра... У нее два меча, духовный и светский. Тот и другой принадлежат церкви; те, кто отрицает, что светский меч — это меч Петра, забывают слова Иисуса в Священном писании: «Converte gladium tuum in vaginam» [Возврати меч твой в ножны (лат.)]. Духовный меч находится в руке папы, светский — в руке королей, но короли могут им пользоваться только ради церкви, по воле папы, ad nutum et patientiam sacerdotis [по указанию и с согласия священства (лат.)]... Следовательно, если светская власть отклоняется от истинного пути, ее надлежит судить власти духовной, но обратное неверно. Принципиальную новизну этой булле придает догматический вывод, представляющий собой положение о верховенстве Святого престола: «Мы говорим и провозглашаем, что подчинение римскому понтифику — условие спасения для всякого человеческого существа. Porro subesse romano pontifici omni humanae creaturae declaramus, dicimus, diffinimus et pronunciamus omnino esse de necessitate salutis»[19].
Не считая буллы «Unam sanctam» и общего приговора об отлучении любого, кто помешал бы верующим направиться к Святому престолу, не сохранилось и следа мер, принятых ноябрьским собором. Очень вероятно, что французские прелаты призвали курию выказать умеренность. Действительно, ни в булле «Unam sanctam», ни даже в заявлении об отлучении тех, кто запретит подданным путешествие к Порогу апостолов, король Франции не упоминается. Не похоже, чтобы собрание осуществило пресловутое рассмотрение светского правления Филиппа, обещание которого вызвало столько волнений. Наконец, именно ходатайством собрания, несомненно, можно объяснить поступок Бонифация, который можно было считать шагом к примирению. Еще не кончился ноябрь, как Бонифаций отправил во Францию члена Священной коллегии Жана Лемуана, пикардийца по происхождению, брата епископа Нуайонского, «мужа, весьма усердно пекшегося о спасении короля Франции, которому он был, так сказать, другом». Послания от 24 ноября, которыми папа аккредитовал кардинала Лемуана при Филиппе, свидетельствуют об уважении, какое Бонифаций питал к искусности и сдержанности нового легата; папа уполномочил его отпустить грехи королю Франции, которого римская курия подвергла анафеме, если означенный король выкажет такое желание; он поручил легату предъявить двенадцать пунктов претензий: если тот добьется удовлетворения по всем этим пунктам, это будет значить мир; в противном случае, «если король не уступит, как нам недавно дали понять знатный муж граф Карл, его брат, и другие его посланцы, Святой престол предпримет меры и поступит как в духовном, так и в светском отношении так, как понадобится и когда понадобится». Этот ультиматум требовал, по сути, отмены запрета прелатам ездить в Рим; признания за папой прав пожалования бенефициев; признания принципов, согласно которым папа имеет право посылать легатов повсюду и в любое время, не испрашивая ничьего разрешения. Право распоряжаться церковным имуществом и доходами и исключительное право облагать церкви налогом принадлежит Святому престолу, а государи не имеют права занимать или захватывать церковные владения; он требовал обещания больше не злоупотреблять регальными правами, что разоряло вакантные кафедры, и соблюдать независимость Лиона. «Item, надо раскрыть королю глаза на недавнюю порчу монеты. Item, ему следует напомнить о совершенных им и его людьми злодеяниях, которые перечислены в закрытом письме, в свое время привезенном ему нашим нотарием, магистром Жаком де Норманном...».
Тем не менее Филипп Красивый колебался. Похоже, он пребывал в состоянии растерянности с момента гибели Пьера Флота в июле 1302 г. и до тех пор, пока Гильом де Ногаре не добился, чтобы руководство делами было доверено ему. В декабре он снова созвал прелатов и баронов, на 9 февраля, «дабы принять меры для сохранения чести и независимости королевства». В первый день нового года кардинал Лемуан, которого сопровождали епископ Оксерский и граф Валуа, прибыл в Париж и предъявил ультиматум, который ему поручили привезти. Как ни удивительно, этот документ обсудили по пунктам в самом почтительном тоне. В своих «Responsiones» [Ответах (лат.)] король долго оправдывается, что запретил прелатам доступ в римскую курию: он не разрешал выезжать из королевства всем, кроме купцов, ради защиты страны; отныне пути будут свободны. Что касается пожалования бенефициев, то король осуществляет его таким же образом, как и его предки; он не собирается вводить новшеств. Он признает, что папа вправе посылать легатов, как пожелает, и обязывается их принимать, «если не будет убедительных оснований поступать иначе». В отношении обложения церковных имуществ налогами он не намерен делать ничего, что бы ему не полагалось по закону или по обычаю. То же относится к регальным правам, и он назначил комиссию для регламентации этого вопроса, дабы искоренить злоупотребления. Если он менял курс монет, то по необходимости, и он сделает так, что отныне ни у кого не будет причин на него жаловаться. В лионском деле он обещает быть сговорчивым и ничего не узурпировать. «Король всем сердцем желает сохранения согласия между римской церковью и его домом. Если папа недоволен приведенными ответами, он [король] всецело готов положиться на решение, какое примут герцог Бургундский и граф Бретонский, которые, преданные римской церкви и верные короне, будут беспристрастны. Не сам ли папа в свое время предлагал их в качестве арбитров?»
Умеренная партия при французском дворе, которая в январе 1303 г. и диктовала эти довольно смиренные «Responsiones», не могла бы завести королевское правительство дальше по пути уступок. Тем не менее Бонифаций, ослепленный победой, не позволял себя растрогать. Может быть, «Responsiones» и были искренними, но он не принял их всерьез либо счел недостаточными. 13 апреля он вручил Никола де Бьенфету, архидиакону Кутанса, буллы для епископа Оксерского, для графа Карла и для кардинала Лемуана. Графу и епископу он выразил свое разочарование. Кардиналу он пожаловался, что ответы на его претензии были невнятными, смехотворными, полными оговорок и недомолвок: «Пусть легат безотлагательно предложит королю и его совету изменить и прояснить их, под угрозой светских и духовных наказаний. Было ли это повиновение полным, как ему подали надежду?» В закрытом письме он добавил: «Извинения короля несерьезны. Пусть он немедля отзовет их и исправит то, что сделал, либо обещайте ему и огласите, что его лишают причастия».
Демонстрируя такую придирчивость, Бонифаций едва ли догадывался, что во Франции умеренные, его друзья, уже два месяца как в опале и что хозяином там стал его худший враг, человек семьи Колонна, тот, кто еще заставит его пожалеть о лояльности и учтивости Пьера Флота.
Как раз в феврале Гильом де Ногаре восторжествовал в сознании короля над теми, кто прежде пользовался таким доверием последнего, что убедил его скрепить королевской печатью «Responsiones». С тех пор он стал выполнять свой план — чрезвычайно дерзкий, разработанный совместно с изгнанниками из Патримония святого Петра и с «монсеньором Мушем» (Мушатто де'Францези), крупнейшим из флорентийских банкиров, живших при французском дворе: речь шла о том, чтобы отправиться к Бонифацию в Италию и отдать понтифика под суд церковного собора, который его сместит как недостойного. Замысел, в отношении которого не знаешь, чему больше удивляться: тому ли, что он возник, или тому, что он почти сразу был наполовину осуществлен.
7 марта 1303 г. королевская канцелярия дала Гильому де Ногаре, рыцарю, Мушу, вернувшемуся из Италии, Тьерри д'Ирсону и Жаку де Жассену, королевскому нотарию, коллективное поручение «поехать в определенные места по нашим делам, ad certas partes, pro quibusdam nostris negotiis»; их облекли, всех и каждого, правом договариваться именем короля «с любой знатной, духовной или иной особой о любой лиге или любом союзе для взаимной помощи, выражающейся в людях или в деньгах, как они сочтут уместным». То есть бесспорно, что 7 марта 1303 г. вооруженная вылазка в Италию стала делом решенным.
Через пять дней, 12 марта, в Лувре состоялось собрание. Присутствовали архиепископы Санса и Нарбонна, епископы Мо, Невера и Оксера, графы Валуа и Эврё, герцог Бургундский, Жан де Шалон, Жан де Дампьер, коннетабль Франции, еще многие сеньоры и король. Гильом де Ногаре, «рыцарь, почтенный профессор права», зачитал прошение, копию которого он представил.
Он сказал, и в его речи сразу можно опознать автора «Записки», направленной против Сессе: «Князь апостолов написал: "Fuerunt pseudo prophetae in populo, sicut et in vobis erunt magistri mendaces" [Были и лжепророки в народе, как и у вас будут лжеучители (лат.)]. Пророчество сбылось, ибо мы видим, что на престоле святого Петра сидит учитель лжи, злодей, велевший называть себя Бонифацием. Он говорит, что он — учитель, судья и господин всех людей, но он узурпировал это место, ибо римская церковь была соединена узами законного брака с Целестином, когда он совершил грех прелюбодеяния с ней. Я же, хоть всего лишь осел, обличу перед Валаамом этого лжепророка и прошу вас, превосходнейший государь, монсеньор Филипп, милостью Божьей король Франции, велеть, чтобы перед его глазами, подобно ангелу, которого Валаам встретил на пути, сверкнула молния вашего меча. Я утверждаю, что упомянутый человек, прозванный Бонифацием, — не папа, он не вошел через дверь: он вор. Я утверждаю, что означенный Бонифаций — злокозненный приверженец симонии, подобных которому не было с начала мира. И он кощунствовал, когда говорил, что не причастен к симонии, хотя на деле не чурался этого греха. Наконец, я утверждаю, что означенный Бонифаций совершил явные, чудовищные преступления в бесконечном количестве и что он неисправим: он разрушает церкви, он расточает добро бедняков, он презирает смиренных, он жаждет золота, он его алчет, он вымогает его у всех, он ненавидит мир, он любит только себя. О, это мерзость запустения, какую описал Даниил, пророк Господень. Против него должны восстать оружие, законы, самые стихии. Его надлежит судить и приговорить Вселенскому собору. Поэтому прошу вас, государь король, добиться созыва такого собора, а я лично обязуюсь поддержать предъявленные обвинения. После этого почтенные кардиналы предоставят церкви пастыря...». Так как папа не имел над собой вышестоящей власти и мог, воспользовавшись таким положением вещей, начать защищаться, Гильом Ногаре предложил временно поместить его под стражу; викария римской церкви назначат король и кардиналы, чтобы исключить всякую возможность схизмы до избрания нового папы. «И для вас, государь, это важно по нескольким причинам: ради сохранения веры, по причине вашего королевского достоинства, предписывающего вам долг истреблять зачумленных, по причине вашей священной клятвы, ибо вы поклялись защищать церкви сего королевства, которые пожирает ненасытный волк, из уважения к вашим предкам, которые не потерпели бы, чтобы римскую церковь бесчестило столь постыдное сожительство». Аутентичный документ, включавший эти требования, составили во время заседания два апостольских нотария.
Ногаре и его приспешники покинули Францию, когда архидиакон Кутанса привез кардиналу Лемуану угрозы святого отца. Архидиакон, зря потративший время, был арестован в Труа, обобран, заточен. Легат тщетно протестовал; впрочем, вскоре он сам счел благоразумным затребовать свои паспорта. Когда он вернулся в Рим в июне, люди короля уже были в Италии.