5 декабря 1301 г. Бонифаций VIII сухо приказал французскому королю освободить епископа Памьерского, чтобы тот ехал оправдываться в Рим, и снять арест с епископских владений[15]. По своему обычаю он воспользовался случаем, чтобы изложить общую теорию власти, ведя себя по отношению к королю оскорбительно и высокомерно. В тот же день он послал во Францию, вручив магистру Жаку де Норману, своему нотарию, послания, местом составления которых был указан Латеран и значение которых бесконечно превосходило значение дела Сессе.
В булле «Salvator mundi» он высказался так: «Викарий Христа вправе отсрочивать, отзывать, менять статуты, привилегии и уступки, исходящие от Святого престола, без того чтобы полноту его власти когда-либо могло ограничивать чье бы то ни было распоряжение»; соответственно, он отзывал и отсрочивал милости, которые некогда пожаловал королю Франции и членам его Узкого совета, а именно те, которые касались сбора церковных налогов для обороны государства, ибо эти милости вызвали много злоупотреблений; отныне французским прелатам запрещалось что-либо предоставлять королю в качестве десятины или субсидии без разрешения папы; это был в чистом виде возврат к булле «Clerids laïcos». В булле «Ausculta fili» Бонифаций вначале заявляет, что Бог поставил его над королями и королевствами, «чтобы возводить, сажать, выдирать и разрушать»; король Франции не должен позволить убедить себя в том, что над ним никого нет и что он не подчинен главе церковной иерархии, «потому что думать так значило бы быть безумцем, неверным». Потом папа перечисляет свои нарекания, отнюдь не новые: «Вам известно, что из-за всех провинностей, которые ныне вызывают наше неудовольствие, мы часто возвышали голос, взывая к небесам и к вам, так что наше горло словно пересохло от этого». Он упрекает короля в захвате церковных имуществ, порче монеты, тирании над лионской церковью, где Бонифаций когда-то был каноником, и т. д. Наконец, он сообщает о своем решении созвать 1 ноября 1302 г. в Риме собор, где вокруг него будут заседать представители галликанской церкви. «Чтобы возвратить вас на путь истинный, мы, конечно, были бы вправе обратить против вас оружие, лук и колчан. Но мы предпочитаем посоветоваться с церковными особами вашего королевства, дабы повелеть то, что должно сделать во имя мира, спасения и благоденствия означенного королевства. Вы можете присутствовать на этом собрании лично или прислать представителей. Впрочем, приступить к заседаниям в ваше отсутствие мы не позволим. И вы услышите то, что нашими устами изречет Бог». Следует горестное обличение неверных, недобросовестных советников, «этих лжепророков, подобных жрецам Ваала». Наконец, булла «Ante promontionem», очень короткая, адресована прелатам, капитулам и магистрам богословия Франции: папа знает, что они заведомо страдают от действий короля и его чиновников; посоветовавшись с кардиналами, он решил созвать их в Рим, «чтобы обсудить, сделать и предписать то, что понадобится для чести Бога и апостольского престола, для возвеличения католической веры, для сохранения церковных вольностей, для реформирования королевства и исправления короля».
Некоторые хронисты утверждают, что Филипп Красивый велел сжечь буллу «Ausculta fili» «в присутствии всей знати, находившейся в тот день в Париже», и потом под звуки трубы объявить об этой расправе в городе. Другие, например Виллани, говорят, что, когда послания папы были переданы королю (в Лувре, на праздник Очищения) в присутствии некоторых из его баронов, «граф д'Артуа презрительно бросил их в камин, где они истлели». Наконец, недавно попытались доказать, что самый факт уничтожения в огне буллы «Ausculta fili» должен быть отвергнут наряду с прочими небылицами[16]. Однако есть основания полагать, что буллу действительно сожгли, но, похоже, это произошло случайно. Как бы то ни было, первая мысль советников Филиппа после того, как они познакомились с буллами, переданными магистру Жаку де Норману, состояла, конечно, в том, что против этих булл надо разжечь недовольство в народе. При подобной цели торжественное аутодафе документов было бы неудачным шагом: такой акт удивил бы людей, а то и обеспокоил их. Лучше было их обнародовать, но подправив так, чтобы вернее всего распалить общественное мнение; лучше было их спародировать. Кто-то (Пьер Флот? Ногаре?) взялся сократить (довольно неточно) положения, изложенные в послании «Ausculta fili» в виде пышных фраз, до шести строк, ясных и суровых. Получился документ, названный «Scire te volumus», и вот его перевод:
Пародия «Scire te volumus»
Бонифаций, епископ, слуга слуг Божьих — Филиппу, королю Франции. Бойтесь Бога и блюдите Его повеления.
Знайте, что вы подчинены нам в духовном и светском отношениях. Пожалование бенефициев и пребенд никоим образом не полагается делать вам. Если вы храните какие-либо из этих бенефициев, ставшие вакантными после смерти бенефициариев, вы обязаны сохранять доходы от них для их преемников. Если вы предоставили какие-то бенефиции, мы объявляем это пожалование недействительным по закону и отменяем все, что произошло в этом случае по факту. Те, кто посчитает иначе, будут считаться еретиками. Дано в Латеранском дворце, 5 декабря, на седьмой год нашего понтификата.
Мнимый ответ короля Наряду с этим неточным и тенденциозным резюме булл, которое, очень вероятно, имело хождение в обществе, в одном реестре из Сокровищницы хартий можно прочесть мнимый ответ короля, который, возможно, тоже распространялся в массах:
Филипп, милостью Божьей король Франции, — Бонифацию, называющему себя папой, в ком мало или нет спасения.
Да будет твоему величайшему самомнению известно, что мы никому не подчинены в светском отношении; что пожалование вакантных бенефициев и пребенд причитается нам по праву нашей короны и что доходы от них принадлежат нам; что пожалования, какие мы дали и дадим, действительны и что те, которые мы дали, мы решили оставить во владении получателей. Те, кто посчитает иначе, — дураки и безумцы.
Конечно, оба приведенных выше документа, сколь бы подозрительно ни выглядела их форма, были восприняты всерьез. Их признавали подлинными еще янсенисты и галликанцы в XVII в.; историки Нового времени не всегда были уверены, считать ли их таковыми. В 1302 г. обманутыми оказались многие. Нормандский легист Пьер Дюбуа был глубоко возмущен дерзкой лаконичностью буллы. «Каково! — писал он. — Папа не приводит никаких обоснований, никаких доводов в пользу своего утверждения: его соизволение, и этого достаточно». Пьер Дюбуа был оскорблен; его сердце переполнилось патриотическим негодованием; он был готов к репрессиям. В верхах именно такое состояние духа и желали сформировать.
Папа созвал французских епископов в Рим на 1 ноября. Филипп созвал в апреле в Париж представителей трех сословий королевства — знати, клириков и простонародья, «чтобы обсудить некоторые дела, которые в высшей степени интересуют короля, королевство, всех и каждого». Это собрание открылось 10 апреля 1302 г. в соборе Парижской Богоматери.
От имени короля в его присутствии говорил Пьер Флот. Он никогда не щадил Бонифация; английский хронист Ришангер рассказывает, что, когда папа однажды хвалился перед ним, что облечен обеими властями, тот резко ответил: «Сила моего господина реальна, а ваша — одно слово». В торжественной речи от 10 апреля он воздержался от грубых оскорблений, но сумел затронуть струны, которые с тех пор были во Франции очень чувствительными: патриотическую обидчивость, недоверие к иностранцам вообще и к ультрамонтанам в частности.
«Нам передали, — сказал он, — послания папы. Он утверждает, что в светском управлении нашим государством мы подчинены ему и что корону мы держим от апостольского престола. Да, он представляет дело так, будто Французское королевство, которое с Божьей помощью, своим искусством и благодаря доблести своего народа создали наши предки, изгнав варваров, — это самое королевство, каким они до сих пор столь мудро правили, мы держим не от одного только Бога, как всегда считалось, а от папы!» Папа созвал прелатов и магистров богословия, чтобы исправить злоупотребления, какие, по его словам, совершил король и его министры, хотя верный народ Франции хочет помощи в своих несчастьях, если они есть, только от королевской власти: «Хорошо же! Король как раз подготовил реформы, когда сюда прибыл архидиакон Нарбонна (магистр Жак де Норман); он отложит их выполнение, чтобы не казалось, будто он подчиняется и исправляет по указанию то, что надлежит исправить». Но на деле не папа ли более, чем кто-либо, притесняет французскую церковь? И оратор, переходя в наступление, напоминает здесь о неправомерных пожалованиях, о поборах, непотизме, алчности, тирании, в которых всегда упрекали курию. И заключает такими словами: «Так что мы просим вас, как господина и как друга, помочь нам защитить вольности королевства и вольности церкви. Что до нас, то мы не пожалеем труда, имуществ, жизни, жизни наших детей...».
Об отношении аудитории можно догадаться.
Знать в лице Робера д'Артуа ответила, что готова проливать кровь ради независимости короны. К знати присоединились депутаты от простонародья, разделявшие чувства своего коллеги Пьера Дюбуа, депутата от Кутанса. Члены обоих сословий во время заседания приложили свои печати к письмам, заранее подготовленным для отправки в Рим. Письма знати, на французском, были адресованы коллегии кардиналов; там напрямик говорилось о «безрассудных начинаниях того, кто ныне руководит церковью», об «оскорбительных новшествах» и об «извращенной воле этого человека».
Духовенство, оказавшееся в затруднительном положении, не посмело высказываться столь открыто; однако его послание Бонифацию, витиеватое, внешне почтительное, по существу вполне соответствовало замыслам людей короля. Представители французского духовенства написали, что готовы в ноябре поехать в Рим; но ведь король не потерпит, чтобы они покидали королевство. Они заверяли короля, что верховный понтифик не имел намерения его оскорблять; но знать и бюргеры заявили, что, даже если король склонен терпеть злоупотребления римской курии, они сносить таковые дольше не намерены: «Принимая тем самым во внимание эту великую схизму между королем Франции и римской курией, беды, какие могут от нее последовать; учитывая, что раскол зародился, что особы служителей церкви могут подвергнуться насилию, что миряне начинают избегать общества клириков, как если бы клирики были виновны в измене, совершенной в отношении первых, — мы смиренно взываем к вашему отеческому благоразумию. Пусть папа не разрывает старинную связь между церковью, королем и королевством. Чтобы избежать скандала, в интересах мира, пусть он отзовет свои распоряжения...».
Не надо долго гадать, чтобы представить себе чувства, какие испытал Бонифаций, когда посланцы баронов, духовенства и простонародья Франции прибыли в Ананьи на Иванов день 1302 г. Помимо писем, который он велел Священной коллегии написать французской знати, и писем, в которых он негодовал на прелатов, стыдя их за трусость[17], мы располагаем текстами речей, которые кардинал Матфей из Акваспарты и сам папа произнесли в консистории перед членами французского посольства. Речь папы (подлинность которой пытались оспаривать, но тщетно) выдержана в ироничной и высокомерной манере, характерной для Бенедетто Гаэтани. Пьер Флот говорил как политик, хорошо умеющий увлекать толпы расчетливой лестью; папа, человек горячий, резко ответил: «Ouos Deus coniunxit homo non separet. Эти слова, братья, применимы к римской церкви и к Французскому королевству: что Бог сочетал, человек да не разлучает. Человек! Какой человек? Я имею в виду этого Ахитофела, дававшего Авессалому советы против его отца Давида, этого дьявольского человека, кривого на один глаз, совершенно слепого мозгом, этого мужа уксуса и желчи, этого Пьера Флота, этого еретика! Сообщники этого Ахитофела — граф д'Артуа (всем известно, что это за человек) и граф де Сен-Поль. Этот Пьер Флот понесет мирское и духовное наказание, но дай Бог, чтобы забота о его каре была предоставлена нам. Послания, которые после здравого обсуждения и сообразуясь с мнением наших братьев мы посылали королю, он искажал, он скрывал их от баронов и прелатов; он приписал нам требование к королю признать, что тот держит королевство от нас. А ведь мы уже сорок лет как доктор права и очень хорошо знаем, что есть две власти, предписанные Богом, — как можно поверить, чтобы мы могли произнести подобную глупость? Как только что сказал кардинал-епископ Порту (Матфей из Акваспарты), мы не намерены посягать на юрисдикцию короля; но король не может отрицать, что подчинен нам ratione peccati [по причине греха (лат.)]. Что касается пожалования бенефициев, мы часто говорили его посланцам: мы в этом отношении готовы предоставить ему все допустимые милости, но, в конце концов, по закону пожалование бенефициев не может производить мирянин...». К тому же король, предоставляя бенефиции, раздает их как придется; когда их предоставляет папа, его больше заботят интересы церквей; впрочем, он готов исправлять ошибки, которые мог бы совершить, если их отметит Священная коллегия. «Скажем больше: пусть король пришлет своих баронов, но не из числа сообщников Лукавого, а добрых людей (например, герцога Бургундского или графа Бретонского), и мы в этом отношении сделаем все, что сможем, чтобы угодить ему. Но пусть король не вступает с нами в тяжбы! Мы уже выдержали не один процесс, и мы бы ответили ему так, как заслуживает его глупость... Что касается нас, мы хотим жить с ним в мире; мы всегда их любили, его и его королевство. Здесь есть люди, знающие, что, когда я был кардиналом, душой я был французом; тогда меня часто упрекали, что я поддерживаю французов против римлян. А с тех пор, как мы стали папой, мы осыпали короля благодеяниями. Посмеем сказать, что король не вдел бы больше ногу в стремя, не будь здесь нас. Против него поднимались англичане, немцы, самые могущественные из его подданных и соседей. Он над ними восторжествовал. Благодаря кому? Благодаря нам. И каким образом? Сокрушив противников. Ах, мы нежно любили его как сына! Но пусть он не доводит нас до крайности. Этого мы не потерпим. Нам известны секреты его королевства. Nihil latet nos, omnia palpavimus [от нас ничто не укрывается, мы всех познали (лат.)]. Мы знаем, что о французах думают немцы, жители Лангедока и Бургундии, — все они могут сказать о них то, что святой Бернар сказал о римлянах: "Amantes neminem amat vos nemo" [Никто не любит вас, не любящих никого (лат.)]. Наши предшественники низложили трех королей Франции; французы вписали это в свои хроники, а мы — в свои; и хоть мы недостойны развязывать шнурки своим предшественникам, но, поскольку король совершил все, что совершили его предки, которые были покараны, и более того, — нам придется с огорчением его низвергнуть, если он не покается, как плохой мальчик, sicut unum garcionem. Что касается созыва прелатов на 1 ноября, то знайте те, кто приехал из их числа, что мы ни в чем не смягчаем строгость своих приказов. Мы пригласили их ради блага церкви, короля, королевства; мы могли бы позвать клириков со всего мира; но ведь мы стары, ослаблены годами; мы не захотели приглашать иностранцев; мы пригласили только французов, слуг и верных людей короля и королевства... Это королевство безутешно среди всех земных царств; оно прогнило с ног до головы. Если в нем есть те, кто не явится, мы их низложим, знайте, мы их низлагаем. Возвращайтесь завтра к нам».
Сначала казалось, что удача благоприятствует Бонифацию. Через несколько дней после собрания в консистории, где папа предсказал кару Пьеру Флоту, в Италию пришла весть о сражении при Куртре (11 июля 1302 г.), где фламандцы так жестоко унизили гордыню французского короля, где погибли Флот и Робер д'Артуа. Это в самом деле выглядело карой Господней. Король, попавший в очень затруднительное положение, смирился и был готов пойти на переговоры. С его согласия Роберт, герцог Бургундский, написал в то время письма нескольким кардиналам из анжуйской группировки, прося их похлопотать о примирении. Ответ кардиналов, датированный 5 сентября, содержал категорический отказ: «Филипп слишком тяжело оскорбил верховного понтифика; пусть он покается, тогда будет видно...». Наконец, 1 ноября, почти ровно через год после выхода буллы «Ausculta fili», Бонифаций открыл в Риме заседания объявленного ранее собора. Многие прелаты прислали представителей или извинения, а тридцать девять епископов или аббатов явились лично, не считая Пьера де Морне, епископа Оксерского, находившегося тогда в римской курии в качестве королевского посла; похоже, королевское правительство до некоторой степени терпело подобные поступки, хоть и запрещенные официально.
Созыв собрания в ноябре 1302 г. был одним из редких успехов, каких удалось добиться Бонифацию; он очень активно воспользовался этим успехом. Там он обнародовал знаменитую буллу «Unam sanctam», провозгласившую теократическую доктрину в самом неограниченном виде, какая только была сформулирована в Средние века.