Отныне ход событий ускорился. Бонифаций, примирившийся в борьбе против Франции с вчерашними врагами, сицилийскими Арагонцами и Альбрехтом Австрийским, 31 мая освободил прелатов, сеньоров и бюргеров долины Роны, графства Бургундии, Барруа и Лотарингии от клятв верности, которые могли наносить ущерб правам империи. Филипп немедленно ответил заключением оборонительного союза с Вацлавом Чешским, открытым противником папы и Альбрехта в Венгрии, но французский двор этим не ограничился: он развернул беспримерную активность для подготовки Франции и Европы к резкой перемене, которую затевали втайне.
13 и 14 июня в парижском Лувре увидели странное зрелище. 13 июня графы Эврё, Сен-Поль и Дрё, а также Гильом де Плезиан, рыцарь (правая рука Ногаре), «взволнованные опасностями, каким Бонифаций подверг церковь», повторили перед нотаблями королевства, духовными и светскими, собравшимися в присутствии короля, мартовские обвинения по адресу папы и призыв к будущему собору. Епископы, которых попросили его поддержать, удалились, чтобы обсудить столь важное дело (negotium arduum, immo arduissimum [трудное, даже труднейшее дело (лат.)]).
На следующий день Плезиан зачитал записку из 29 пунктов с перечнем преступлений, пороков и ересей, приписываемых папе, причем оратор обещал в свое время и в надлежащем месте привести доказательства их реальности: «Прежде всего, Бонифаций не верит ни в бессмертие души, ни в будущую жизнь. Вот почему он эпикуреец. Он не краснея говорит: "Я предпочел бы быть собакой, чем французом", — чего, конечно, он бы не сказал, если бы верил, что у французов есть душа. Он не верит в причастие на алтаре, потому что не ведет себя надлежащим образом во время освящения. Он говорит, что блудить не значит грешить. Он много раз повторял, что, дабы сокрушить короля и французов, он погубил бы, если бы понадобилось, весь мир, церковь, самого себя, а когда добрые люди, слыша это, предостерегали его, что это скандальная мысль, он отвечал: "Какое мне дело до скандала, лишь бы французы и гордыня французов были истреблены!" Магистр Арнольд из Виллановы сочинил книгу, которая отдает ересью и которая была осуждена магистрами богословия Парижского факультета; Бонифаций, после того как сам в консистории велел ее сжечь, изменил мнение — он ее одобрил. У него есть личный демон, с которым он советуется по любому случаю. Он утверждает, что все французы — патарены: вот манера еретиков, которые называют вас патаренами, когда вы слишком правоверны, чтобы разделить их заблуждения! Он содомит. Он приказал убить в своем присутствии нескольких клириков. Он заставлял священников выдавать тайну исповеди. Он угнетает кардиналов, черных монахов, белых монахов, миноритов и братьев-проповедников; он заявляет, что все они лицемеры; на устах у него лишь брань да посрамление. Его ненависть к королю Франции вытекает из его ненависти к вере, потому что означенный король — светоч и образец веры. Когда люди английского короля попросили у него десятину, он им ее пожаловал при условии, что они ее используют для войны с Францией. Он обещал помощь Федериго, который держит Сицилию, — лишь бы погубить короля Неаполя (Карла II Анжуйского) и перебить всех французов. Недавно он признал Альбрехта, короля Германии, и это было сделано (чего он не скрывал) затем, чтобы навредить нам, французам: ведь в свое время он называл того же короля убийцей, но, чтобы разрушить согласие между этим государем и Францией, он все забыл. Если Святая земля потеряна, это его вина: он растратил наследие Иисуса Христа, преследуя верных друзей церкви и обогащая своих родственников. Он — открытый приверженец симонии; он торгует церковными бенефициями и должностями; чтобы пристроить племянников, которых он назначал маркизами, графами и баронами, он обездолил знать Римской Кампаньи. Он погубил своего предшественника Целестина и всех, кто обсуждал вопрос "имел ли Целестин право отречься"... Он сказал, что скоро сделает всех французов отступниками или мучениками». Зачитав этот документ, фирменное клеймо изготовителя которого просвечивает даже сквозь сокращенный перевод, приведенный выше[20], Гильом де Плезиан заявил, что, когда он так говорил, им не двигала ненависть к Бонифацию: «Я ненавижу не его, а его преступления». Потом он еще раз потребовал от короля, «которому причитается защита нашей Святой Матери Церкви и католической веры», и от прелатов, «которые суть столпы веры», добиться созыва вселенского собора.
После всего этого Филипп Красивый, 12 марта не сказавший ничего, выразил одобрение. Хотя он предпочел бы «скрыть наготу отца своего под своим плащом», он поддержал требования Ногаре, повторенные Плезианом, и оказал нажим на прелатов, чтобы они поступили так же. Поскольку простаками они не были, то, не выразив протеста, стали сообщниками. Пять архиепископов, двадцать один епископ, десять аббатов, досмотрщики орденов Храма и Госпиталя согласились на созыв собора, «дабы невиновность государя Бонифация, если он невиновен, просияла во всем блеске»; но, «поскольку означенный государь Бонифаций, которого, как мы опасаемся, эти меры прогневят, вероятно, предпримет действия против нас», прелаты заранее апеллировали к будущему собору и к законному папе против приговоров, которые могут на них обрушиться.
Поскольку, возможно, опасались, что согласием епископов заручиться будет трудно, их, несомненно, и сочли нужным собрать в Лувре, запугав личным присутствием короля[21]. И наоборот: возможно, из-за неполной уверенности в том, какую позицию займут знать, народ и особенно низшее духовенство, двор решил вместо созыва общего собрания их представителей послать в провинции комиссаров, чтобы собрать с местных сообществ изъявления согласия, при надобности используя силу. Начиная с 15 июня королевская канцелярия сотнями рассылала копии протокола собрания от 14 июня и циркуляра короля, адресованного «всем деканам и капитулам кафедральных или коллегиальных церквей, всем монастырям, знатным людям, консулам, гражданам и всем духовным и светским особам», где содержался изложенный в цветистом стиле призыв поддержать идею вселенского собора. Комиссары, взяв эти документы с собой, немедленно разъехались по Франции. Прибывая в назначенную им область, они предъявляли, зачитывали, переводили и комментировали протокол и циркуляр. Сталкиваясь с сопротивлением, они ссылались на авторитет лиц, уже давших согласие. Наконец, составлялся удостоверенный акт, отражавший мнение опрошенной общины: согласие, единодушное или нет, с оговорками или без них, уклончивые извинения или отказ соглашаться[22]. Категорически отказать в согласии почти никто себе не позволял — слишком угрожающим было поведение людей короля. Колебания испытывали только монахи, и то многие, сначала запротестовав, потом шли на попятную. Некоторые главы монашеских орденов, например, провинциал братьев-проповедников, советовавший подчиниться, «чтобы не выделяться» и «не создавать впечатление, будто мы кичимся личным мнением», тем не менее помогали подавлять сопротивление. Не удалось преодолеть сомнения лишь у некоторых капитулов Запада, у итальянских монахов, у доминиканцев Монпелье и Лиможа, у францисканцев Нима и в цистерцианских монастырях. Мятежников арестовали, итальянцев изгнали. Изгоняя иностранцев, король одновременно ставил под охрану границы государства, чтобы ни один житель страны не имел возможности, бежав, уклониться от обязанности дать согласие.
Вот что происходило в Париже. 24 июня в саду королевского дворца на острове Сите собралась огромная толпа; сюда пришли монахи столицы, «шествием откликнувшись на вызов». Епископ Орлеанский произнес проповедь; потом один клирик зачитал официальные документы на латыни и на французском; потом на трибуну поднялись два брата-проповедника и два минорита. «Истине, — сказал один из них, брат Ренальд из Обиньи, — нет дела ни до лести, ни до гадости. Я высказываюсь здесь не затем, чтобы польстить королю или сказать гадость папе. Я высказываюсь, чтобы объяснить чувства короля. Знайте же: то, что он делает, он делает ради спасения ваших душ. Коль скоро папа сказал, что хочет уничтожить короля и королевство, мы все должны умолять прелатов, графов и баронов и всех жителей Франции, чтобы они соблаговолили сохранить безопасность короля и королевства». Потом на помосте появился Жан из Монтиньи, парижский бюргер, советник короля, и сказал: «Господа, вы услышали о преступлениях, в каких обвиняется папа, и призыв выступить против этих преступлений. Знайте, что этот призыв поддержали капитул Парижа и все капитулы Французского королевства, и Парижский университет[23]. Поэтому мы вам велим, так как дело касается блага короля и королевства, чтобы вы сказали нам, поддерживаете ли вы его тоже или нет. У нас здесь есть нотарии, чтобы составить акт о вашем согласии». Человек, слышавший эти речи своими ушами (итальянский купец) и записавший их, добавляет, что «огромное большинство тех, кто присутствовал, говорило "OÏl, oil, oil" [да, да, да (старофр.)]».
Поскольку созыв вселенского собора зависел не исключительно от Франции, Филипп одновременно с организацией этого национального опроса в той же форме испросил одобрения иностранных государей и народов. 1 июля он велел написать письма коллегии кардиналов, «прелатам, знати и общинам» королевств Кастилии, Португалии и Наварры, республикам Италии. От общин Наварры и от епископов Португалии пришли положительные ответы.
Бонифаций VIII получил информацию (в конце июля?) о невероятных событиях, происходящих во Франции[24]. Его они взволновали настолько, что он даже не вышел из себя. Буллы, которые он разослал 15 августа из Ананьи, были написаны в тоне удрученного достоинства. Одна из них адресована архиепископу Никосии, который был «одним из самых коварных подстрекателей французов к мятежу». Другая приостанавливала церковную и университетскую жизнь во Франции до тех пор, пока король не покается. Наконец, в послании «Nuper ad audientiam» папа обращается к Филиппу: он узнал, что произошло на Иванов день в королевском саду в Париже, — его обвинили в ереси, странная новость: «Никто и никогда в Римской Кампанье, откуда я родом, не был уличен в этом преступлении»; король Франции поднялся против Святого престола, потому что последний обличил его провинности, но и другие короли до него получали выговоры — чем он лучше их? Разве Бонифаций не равен своим предшественникам? Не перевернулся ли мир, если сильным мира сего, чтобы коснеть в своих преступлениях, достаточно оскорбить преемника Апостола? «Мы не потерпим, чтобы миру был подан этот отвратительный пример... Пусть новый Сеннахирим вспомнит слова, сказанные тому, кому он подражает: "Кого ты порицал и поносил? Святого Израилева!"». Через несколько дней он написал знаменитое послание «Super Petri solio», где кратко изложил свои нарекания и историю ссоры; он делает экскурс в прошлое до самой миссии, доверенной магистру Жаку де Норману; он напоминает о препонах, какие Филипп чинил созыву французского собора в Риме, о посольстве кардинала Лемуана, о деле епископа Памьерского, о деле семьи Колонна, о скандале с «удивительно легкомысленным призывом» к созыву вселенского собора; за все эти действия король несколько раз был отлучен; соответственно его подданные были освобождены от клятвы верности, какою были ему обязаны; им обещали анафему, если они отныне будут ему повиноваться, принимать от него бенефиции и т. д.; договоры о союзе или содействии, какие Филипп мог заключить с другими государями, аннулировались. «И теперь мы увещеваем короля покаяться, подчиниться; пусть он вернется к Богу, чтоб нам не пришлось налагать на него суровые кары, каких требует справедливость». Что бы ни говорили галликанские контроверсисты, эта булла — относительно умеренная. Низложение короля в ней еще не провозглашается. Можно было бы сказать, что Бонифаций еще не утратил всякую надежду: «Пусть он не упорствует, подобно Навуходоносору, первому из царей земных! Мы пытались вернуть заблудшую овцу в стадо; мы хотели внести ее обратно в овчарню на собственных плечах...». Булла «Super Petri solio» была вывешена на дверях собора в Ананьи.
Тем временем Гильом де Ногаре и его приспешники занимались своей «секретной работой». Один из этих приспешников, флорентиец Муш, который когда-то ввел в Тоскану Карла Валуа и руководил в Италии несколькими французскими миссиями, был ее рупором и связал ее участников с баронами и муниципиями Патримония святого Петра, о которых знал, что они озлоблены. Свою ставку Ногаре разместил в замке Стаджа, который римский король несколько лет назад отдал одному из братьев Муша, Николуччо де'Францези. Имения Муша и его родственников, Стаджа, Поджибонси, Фучеккьо, находились на территории Флоренции, близ сиенских границ. Отсюда было легко вступать в контакты с изгнанниками, недовольными, бандитами с Апеннин и с очень многочисленными врагами рода Гаэтани в этой области. Семьи Чеккано, Сгургола, Бусса, жители Алатри, Сеньи и Вероли, многие сеньоры с Альбанских гор были готовы на все, чтобы унизить Бонифация и его племянника, которого называли «маркизом». Самыми ожесточенными были жители Ананьи, земляки папы, оскорбленные им, и Ринальдо да Супино, капитан города Ферентино, сестра которого когда-то была невестой Франческо Гаэтани: они хотели осуществить кровную месть. Для них папа не был отцом всех верующих: они слишком близко были с ним знакомы — это был всего лишь Бенедетто Гаэтани. Необходимую поддержку оказывали клиенты семьи Колонна под началом свирепого Шарры, сына Джованни Колонна, когда-то укрывшегося во Франции. Ни король Неаполя, ни римляне не пошли на союз. Но для налета несколько авантюристов подходили больше, чем армия.
Когда друзья Гильома де Ногаре при дворе Бонифация — кардиналы Наполеоне Орсини и Рикардо да Сиена, капитан и подеста Ананьи и маршал папской курии, — предупредили его, что скоро будет выпущена булла «Super Petri solio», он назначил своим сообщникам встречу на ночь с 6 на 7 сентября. Седьмого числа до рассвета маленький отряд (около шестисот латников и тысяча пеших сержантов) двинулся в направлении Ананьи. Были развернуты стяг Франции с лилиями и хоругвь святого Петра, потому что кондотьеры Ногаре одновременно шли, находясь на содержании и под покровительством Филиппа, «дабы отомстить за честь короля Франции», и как вассалы Святого престола, «для защиты римской церкви от узурпатора». По словам свидетеля, они кричали: «Да здравствуют король и Колонна!»
Бонифаций ни о чем не догадывался. Ватага Ногаре, Колонна и Ринальдо вышла, не встретив сопротивления, на общественную площадь Ананьи, где Ногаре обратился с речью к толпе. «Услышав шум, пришел в движение весь народ города, а также рыцари и знатная молодежь, и они собрались у дома Бонифация, крича также: "Смерть папе и маркизу!"». Чтобы войти во дворец папы, надо было пройти перед дворцом семьи Гаэтани, где спешно забаррикадировались маркиз и его слуги. На них напали, и маркиз был схвачен. Колонна и Ринальдо проникли в покои Бонифация, пройдя через собор, соединявшийся с замком, в то время как их люди позади них рассыпались, чтобы заняться грабежом: «Сеньор кардинал Франческо, племянник папы (толстый и крепкий молодой человек), бежал, переодевшись слугой. Его дом, дом епископа Пальмы, банк семьи Спини, дворцы папы и маркиза разграбили. Борьба, грабеж и арест папы — все закончилось к полудню».
Говорят, Бонифаций, покинутый всеми, ждал захватчиков с ключами и крестом в руках. Первыми, кто ворвался в комнату, где он находился, были люди Шарры; они осыпали старика угрозами и оскорблениями; Шарра хотел его убить; по знаменитой легенде, не подтвержденной свидетельствами современников, он якобы нанес Бонифацию пощечину. На эти неслыханные оскорбления папа не отвечал; он только сказал на разговорном языке: «Вот моя шея, вот моя голова, eccovi il collo, eccovi il capo!» Наконец появился Ногаре. Его политика состояла в том, чтобы не допускать ненужного самоуправства, обеспечивая своему акту характер или видимость законной процедуры. Вполне можно поверить тому, что он заявил: разграбление папских казны и подвалов случилось без его согласия, он же прилагал все усилия, чтобы обеспечить безопасность особам и имуществу Гаэтани. Однако его умеренность не зашла столь далеко, чтобы избавить пленника от тяжелых душевных страданий. В покоях папы, «в присутствии нескольких достойных людей», он пустился в разглагольствования. «Я объяснил, — излагал он позже в своих "Оправдательных записках", — причину и форму нашего появления. Я сказал о том, что было сделано во Франции, об обвинениях, выдвинутых против Бонифация, который находился передо мной. Он не оправдывался, слыша эти обвинения; таким образом, согласно канонам, можно считать, что он уличен, признался и осужден. Тем не менее, поскольку следует, чтобы вас объявил таковым суд церкви, я хочу сохранить вам жизнь и поставить вас перед вселенским собором, который требую от вас созвать. Речь идет о ереси, и вас будут судить, хотите вы этого или нет. Я намерен также сделать так, чтобы вы не вызвали возмущения в церкви, особенно направленного против французского короля и Французского королевства. Для этого я вас арестую, следуя нормам публичного права, ради защиты веры и интересов нашей матери Святой Церкви, а не затем, чтобы оскорбить вас или кого-либо другого...». Бонифаций на это не согласился. Тогда Ногаре устроился так, чтобы не выпускать его из виду. «Государь папа не был ни связан, ни закован в железо, ни изгнан из своего дворца, — пишет анонимный свидетель, — но господин Гильом де Ногаре держал его в покоях, в многочисленном обществе...».[25] Такими смехотворными были на деле «желчь и уксус», о которых говорит Данте в своем «Чистилище» (песня ХХ):
Но я страшнее вижу злодеянье:
Христос в своем наместнике пленен,
И торжествуют лилии в Аланье.
Я вижу — вновь людьми поруган он,
И желчь и уксус пьет, как древле было,
И средь живых разбойников казнен.
Я вижу — это все не утолило Новейшего Пилата[26].
Но оттого, что покушение свершилось, ничто не кончилось. Наоборот, тут-то и начались трудности. Как переправить из Ананьи в Лион, через половину Италии, папу, которому восемьдесят шесть лет? С французским эскортом это сделать было сложно, использовать для этого ополчение муниципии Ферентино и баронов Кампаньи — безумие. Гильом де Ногаре не предвидел, что большинство его сторонников устрашится собственной дерзости и в событиях произойдет перелом в пользу жертвы. Ничто лучше не демонстрирует, что при всей смелости Ногаре имел прожектерский склад ума; чрезмерное презрение к людям погубило бы его, если бы не удачное стечение обстоятельств. «Так как некоторые знатные мужи из Ананьи, родственники семьи Колонна, не желали согласиться на то, чтобы вывезти папу из города», то день 8 сентября, следующий после покушения, прошел впустую. Утром 9 сентября жители Ананьи и окрестностей восстали с криками: «Да здравствует папа, смерть чужестранцам!» Шарра и Ринальдо попытались оказать сопротивление, но, понеся ощутимые потери, оставили город. Ногаре укрылся у них в Ферентино, а знамя с лилиями, водруженное на крыше папского дворца, проволокли в грязи. Тогда же прибыло четыреста римских всадников; 12 сентября они увезли Бонифация в Рим, через пылающую страну, «полную дурных людей». Папа ничему не препятствовал; эти страшные дни сломили его. Позже, в своих «Апологиях», Ногаре опрометчиво заявил, что, прежде чем покинуть Ананьи, Бонифаций признал законной процедуру, проведенную 7 сентября, и публично простил покушавшихся[27]. Конечно, он не простил, но он потерял рассудок. У него начались приступы старческого слабоумия. 11 октября он умер.
Эта смерть спасла Ногаре, который из побежденного на следующий день вновь стал победителем и воспользовался унижением Святого престола. «Действительно, если что и было необычным в эпизоде в Ананьи, — очень верно заметил Ренан, — то отнюдь не то, что папа был захвачен врасплох, а то, что эта внезапность повлекла долговременные последствия, что папство рухнуло под этим ударом, что оно принесло королю-святотатцу публичное покаяние. Это произошло всего один раз, и поэтому победа Филиппа Красивого над папством стала в истории абсолютно уникальным случаем».