Бернар Сессе, бывший аббат монастыря Сент-Антонен в Памье, которому Святой престол после Сицилийской вечерни поручил дипломатическую миссию в Арагоне, поддерживал личные связи с Бенедетто Гаэтани. Бонифаций VIII создал для него в июле 1295 г. новое епископство Памьерское. Часто утверждают, без доказательств, что этот человек получил в 1300–1301 г. от римской курии приказ потребовать от Филиппа Красивого освобождения графа Фландрского (тогда находившегося в плену во Франции) и в связи с этим публично поддержал учение о папском верховенстве, что вызвало гнев Филиппа и привело к началу враждебных действий против Бернара и Бонифация. Но, похоже, в 1301 г. тяжелая длань короля опустилась на епископа Памьерского совсем по другим причинам.
Сессе, уроженец Лангедока, не любил французов и почти не скрывал этого; он имел очень плохие отношения с соседями — епископом Тулузским (ведь епископство Памьерское было выделено из епископства Тулузского) и графом Фуа (против которого недавно выдержал долгий процесс). Он стал жертвой ненависти местных жителей: на него донесли в Париж, обвинив в речах, оскорбляющих честь короля, и в попытках вовлечь графов Фуа и Комменжа в заговор с целью вывести Тулузскую область из-под власти французов. Два советника короля, Ришар Леневё, архидиакон Ожа в церкви Лизьё, и Жан де Пикиньи, видам Амьена, которые находились тогда в Лангедоке с общей миссией, летом 1301 г. тайно собрали сведения о поведении епископа. Из вопросов, какие эти комиссары задавали свидетелям, вполне ясно следует, что в то время метили в лангедокского патриота, а не в друга Бонифация.
Бернара Сессе обвиняли в том, что он предрекал скорую гибель династии и королевства, что во время Гасконской войны с англичанами обещал графу Фуа сеньорию на Юге, меж обоих морей, если тот пожелает найти общий язык с Арагоном и с недовольными Лангедока, что он сказал, мол, Памье не Франция, что говорил о короле: «Он чеканит фальшивую монету» и «Это бастард». Показания свидетелей — епископов Тулузы, Безье и Магелонна, графов Фуа и Комменжа, слуг графа Фуа и самого обвиняемого (в том числе полученные под пыткой) — содержат интересные подробности. «Да, — заявил граф Фуа, — епископ сказал мне, что король — фальшивомонетчик, и добавил: "Папа сказал это Пьеру Флоту"». Приор доминиканцев в Памье, друг Бернара, признал, что слышал от него слова: «Людовик Святой считал, что в царствование нынешнего короля Франция достанется иноземцам», а когда приор посоветовал ему из осторожности помолчать, тот ответил: «Я сказал бы это и самим людям короля». «Я не старался запоминать речи епископа, — добавил приор, — но он говорил о короле и его людях слова, весьма достойные сожаления; он говорил, что король ездит на охоту, а лучше бы заседал в своем совете, что у него нет хороших советников и что его люди не блюдут справедливость». Расследование как будто выявило, что Бернар Сессе также охотно говорил, выпив (postpotum): «Жители этого края не любят ни короля, ни французов, которые делали им только зло. С французами все начинается хорошо и кончается плохо. Доверяться им нельзя. Король хочет per fas et nefas [правдами и неправдами (лат.)] расширить свои владения. Двор разложился; это шлюха. Пьер Флот ничего не делает, если не дать ему взятку. В королевстве слепых и кривой — король[13]. Эту монету (речь шла о королевской) в римской курии не взяли бы» и т. д. Короче говоря, следствие как нельзя лучше подтвердило положения доноса; тем не менее оказалось, что в вину епископу можно поставить скорей грубые слова и намеки, чем реальные предательские действия. Однако в глазах комиссаров этого было достаточно, чтобы оправдать самые суровые меры.
Видам Амьена ночью на 12 июля оцепил дворец епископа Памьерского; он велел разбудить епископа, предписал ему явиться к королю в течение месяца, все обыскал и увез в Тулузу близких Бернара, чтобы подвергнуть пытке. Из сундуков обвиняемого изъяли «секретные письма, написанные папой и кардиналами». Светские бенефиции епископа были переданы под управление короля. «Все это, — писал Бернар в изложении своих жалоб, — было сделано видамом по наущению моего врага, епископа Тулузского [Пьера де ла Шапель-Тайефера], который хочет помешать мне поехать в Рим, чтобы там мне было нечего предъявить против него».
Епископа Памьерского увезли во Францию, свободного, но под охраной сенешаля Тулузы, магистра арбалетчиков, и двух королевских сержантов, утверждавших, что получили приказ на этапах спать в его комнате. В октябре 1301 г. он предстал в Санлисе перед королем в присутствии многочисленных прелатов, графов, баронов, рыцарей и прочих лиц. Слово взял Пьер Флот. Его обвинительная речь была строгой, грозной; там были умело подытожены показания, собранные следователями. В заключение он сказал: «Эти гнусные преступления будет судить тот, кто имеет на это право, но нужно, чтобы епископа временно поместили в заключение, дабы он не укрылся в земли, не подчиняющиеся римской церкви или королю». Арестовать обвиняемого предложили архиепископу Нарбоннскому, митрополиту Лангедока.
Архиепископ Нарбоннский (Жиль Эйселен, советник короля) подчинился, но неохотно. В длинном отчете, написанном, несомненно, для римской курии, он пытается объяснить свое поведение. «Епископ, — пишет он вкратце, — все отрицал. Я ответил, что дело важное и что, посовещавшись с прелатами королевства, выяснив мнение верховного понтифика, я готов сделать то, что обязан перед Богом и правосудием в соответствии со священными канонами. Окружение короля тотчас разразилось ропотом и угрозами; важные особы говорили епископу: "Не знаю, чем объясняется, что мы тебя не растерзали сейчас же". Благодаря нашим мольбам король смирил эти приступы ярости, но обвиняемый был в опасности; он нуждался в защите; поэтому он сам заявил, что предпочел бы оказаться под охраной своего архиепископа, чем под охраной людей короля...». Легат, епископ Сполетский, и архиепископ Нарбоннский через несколько дней попытались также добиться, чтобы Бернару Сессе разрешили «направиться с королевской охранной грамотой к верховному понтифику, его судье в подобном случае». Но при дворе начали всерьез возмущаться этой нерешительностью. Митрополиту дали понять: создается впечатление, что дело предателя он предпочитает делу своего короля. Он уступил. Граф д'Артуа воскликнул: «Если прелаты не хотят брать на себя охрану епископа, мы вполне найдем людей, которые будут его охранять как следует».
Именно тогда один советник короля составил записку, предназначенную для лиц, которых собирались послать в Рим, чтобы от имени Филиппа просить о каноническом наказании санлисского пленника. В этом пасквиле заявлялось, что король, учитывая сан епископа Памьерского, долго отказывался верить в его преступления против отечества, в такую черную неблагодарность; он долго выжидал; но в конечном счете, чтобы слуги не обвинили его самого в небрежении, он велел провести в Лангедоке секретное расследование. И вот краткое изложение собранных свидетельств. Мало того, что Бернар Сессе — наглец и предатель, в чем обвиняла его молва, но серьезные и достойные веры лица заявили, что он — явный приверженец симонии; он вел еретические речи, направленные против католической веры, в частности против таинства покаяния; он сказал, что блуд — для священников не грех. Хулитель Бога и людей, этот негодяй, молодость которого была столь бурной и которого возраст не исправил, неоднократно говорил, что наш святой отец, государь Бонифаций, верховный понтифик, — это «дьявол во плоти» и что означенный государь вопреки всякой справедливости канонизировал Людовика Святого, французского короля, который, по словам означенного епископа, находится в аду. «Такие оскорбления по адресу церкви, святого отца, король воспринял гораздо более болезненно, чем другие, направленные против его величества, потому что он, как и его предки, — особый защитник веры и римской церкви». Однако король, хоть и получил данные следствия, пожелал, чтобы свидетели предстали перед ним лично. Тогда ему открылись еще более ужасающие вещи. На собрании, созванном в Санлисе, король, посоветовавшись и видя, что замять это дело невозможно, решил предпринять строгое наказание. В присутствии епископа Памьерского он попросил митрополита Лангедокского лишить сана виновного, чтобы тот был наказан светской рукой по заслугам, и произвести его арест. Но епископ вдруг попросил, чтобы его отправили в архиепископскую тюрьму. Его туда и поместили. Он там. «Вот что, — продолжает автор "Записки", — посланник короля изложит папе в консистории. Он добавит, что король, по мнению его баронов, имел право отсечь этого предателя от своего королевства, как прогнившую конечность, ибо при таких преступлениях ни привилегия, ни сан значения не имеют. Но, следуя примерам предшественников, хранивших вольности национальной церкви и почитавших римскую церковь, король довольствовался тем, что уведомляет обо всем этом верховного понтифика, своего отца, дабы по велению последнего этот негодяй, чудовищные деяния которого пятнают землю, где он живет, был лишен привилегии духовенства. Король не ждет ничего иного, чтобы принести Богу приятную жертву — предателя, исправление которого уже невозможно».
Впрочем, у французского двора не было иллюзий насчет вероятного эффекта этих речей. Далее в «Записке» можно прочесть: «Папа, вероятно, ответит, что не может осудить обвиняемого, который не признал вину и не был уличен, non convictum, non confessum. И что тогда делать? Отправить епископа в Рим? Судить его во Франции? Но кто будет его судить во Франции? Легат? Архиепископ? В любом случае, надо ли вести дело путем следствия или обвинения, per viam inquisitionis an accusationis? Будет видно, что удобней».
Разве нельзя обнаружить здесь, так сказать, на месте преступления, никогда не менявшиеся приемы человека, который, сначала попытавшись добиться от Бонифация осуждения Сессе, скоро использует свое излюбленное оружие — клевету — против самого Бонифация? Чтобы вызвать у Бонифация возмущение епископом, автор «Записки» не стесняется предъявлять, как якобы подтвержденные расследованием, чудовищные обвинения, на которые в следственных материалах нет и намека. В этих материалах не упоминаются ни оскорбления епископа по адресу папы, ни симония, ни ересь, ни грехи молодости, ни учение, что священникам дозволен блуд; но то же учение, ересь, симония и прочее — все эти пороки позже будут систематически приписываться, в тех же формулировках, с теми же уверениями в заботе о сохранении правоверия и добрых нравов — Бонифацию, тамплиерам и всем врагам короля, которых последовательно губил Гильом де Ногаре.
Епископа Памьерского, несомненно, покарали бы, если папа, введенный в курс дела (посланцем Сессе?), порвавший с профранцузской политикой и доведенный до крайности, не вмешался бы в это дело самым грубым образом. Тем самым Бонифаций подставил самого себя под удар людей короля, которые, больше не интересуясь мелкой дичью, тут же бросились по новому следу[14].