Почему Франция не была свободной страной? Тот, кто решил бы, что способен ответить на этот вопрос, выказал бы чрезмерную смелость. Тем не менее в истории первых лет XIV в. обнаруживается одно обстоятельство, которое, несомненно, было одной из причин этого знаменательного факта: в эпоху, которая стала решающей в политической жизни страны, между сословиями нации не было согласия. Дворяне, объединяясь в 1314 г. в лиги, для проформы упоминали духовенство и простой народ в своих хартиях конфедерации; но в реальности классовый эгоизм обрекал их на изоляцию. Духовенство они ненавидели; объединяясь с ним против королевского произвола, они в то же время просили у короля поддержки против духовенства: «Наши чиновники, — гласит Хартия перигорцам и керсийцам за июль 1319 г., — не станут препятствовать дворянам захватывать движимое имущество церковников; они не потерпят, чтобы служители церкви злоупотребляли своей юстицией, урезая юрисдикцию дворян». «Простой люд», бюргеров и прочих они презирали и боялись; нечто вроде жакерии, вспыхнувшей в 1315 г. в Сансской епархии, было подавлено сообща людьми короля и местными дворянами; чтобы разубедить дворян подавать дурной пример революционного волнения, люди короля в 1317 г., как мы видели, напоминали им, что «народ не любит дворян...». Народ их на самом деле не слишком любил. Впрочем, все эти люди — дворяне, клирики и богатые бюргеры, которым существовавшее положение вещей было выгодно, были заинтересованы в его сохранении, сколь бы ни раздражали их некоторые проявления королевской власти. Они бы охотно сказали, подобно жонглеру:
Те, кто имеет такие владения
И людей, чтобы облагать податью,
Не должны беспокоить своего господина,
От которого получают всю поддержку,
И доставлять ему неудовольствие[66].
Из-за этой неспособности объединяться и ультраконсервативных инстинктов высших классов во Франции инициативу объединять сословия нации на общих собраниях брали на себя короли: «Генеральные штаты» не были навязаны последним Капетингам по прямой линии, как английским Плантагенетам — «парламенты». Но, в конце концов, обычай совещаться с нацией, каким бы ни было его происхождение, к моменту восшествия на трон династии Валуа существовал. А если он существовал, значит, шансы на утверждение представительных институтов и нравов свободных людей были утрачены не все.
Внешнюю политику последних Капетингов по прямой линии диктовала в основном сама природа вещей. Французское королевство было первой державой Европы; разумеется, его лидеры пытались этим пользоваться, чтобы расширять его территорию за счет территорий врагов и соседей, — абсолютное бескорыстие Людовика Святого было случаем исключительным. А ведь в конце XIII в. у французского короля были естественные враги — оба монарха, имевшие владения одновременно в королевстве и за его пределами, то есть герцог Гиенский (король Англии) и граф Фландрский (князь Священной Римской империи), в то время как на востоке однородная масса королевства притягивала к себе земли бывшей Лотарингии и бывшего Арльского королевства, которые, наполовину отколовшись от империи, дрейфовали между Германией и Францией. Опасность заключалась в следующем: вместо того чтобы нацелиться на Гиень, долину Роны и левый берег Рейна, растрачивать национальную энергию на преждевременные или абсурдные действия за Альпами или за Пиренеями. Такую ошибку совершил Филипп Смелый. С 1285 г. и до пришествия династии Валуа ее избегали.
Значит ли это, что замыслы правительства Филиппа Красивого и его сыновей во внешней политике были ясными, глубоко продуманными и выполнялись последовательно? Некоторые историки допускали, что да. Но в этом можно усомниться: ведь людям того времени, высказывавшим реалистические планы, не давали возможности попытаться их осуществить, а лица, обладавшие властью, судя по реальным фактам, похоже, четких планов не имели.