При Людовике Х надо различать две формы реакции на предыдущее царствование. При дворе короля мстили лично советникам покойного короля — так, например, Карл Валуа добился казни Ангеррана де Мариньи. В стране провинциальные лиги, душой которых было мелкое дворянство, продолжали оппозиционную кампанию, начатую в 1314 г. Но обе этих реакции, одновременные, не были связаны друг с другом. Дядья короля, принцы из королевской фамилии, вельможи двора не действовали заодно с лигами. Напротив — Карл Валуа и другие «королевские» родственники (royaux) не могли без досады смотреть на то, что в их собственных имениях организуется сопротивление произволу. Таким образом, что бы об этом ни говорили, Людовик Х не был «вождем феодальной реакции», и ни Карл Валуа, ни королевские родственники не были «сообщниками» этой мнимой реакции.
Хотя лиги не нашли при дворе Людовика Х ни вождей, ни покровителей, тем не менее они были в состоянии выдвигать требования новому королю. И через несколько месяцев после восшествия на трон, весной 1315 г., Людовик Х пожаловал им хартии — Хартию бургундцам, Хартию пикардийцам, Хартию шампанцам, Хартию нормандцам и т. д. В состав некоторых из этих хартий были in extenso [полностью (лат.)] включены тетради лигеров с ответами двора, постатейными. По ним ясно видны и политика лиг, и политика короля[60].
Вот, в качестве примера, статьи «знатных и прочих особ» графства Шампанского, сформулированные очень ясно, с ответами двора. «Мы привыкли, — заявляют шампанцы, — давать свои земли собственным слугам, знатным и прочим, в вознаграждение за службу, отдавая их во фьеф и получая за них оммаж; нам в этом препятствуют». (Ответ: «Пусть они это делают, но отдают только знатным особам, и чтобы от этих щедрот фьеф не слишком уменьшался».) «Королю не надо ничего видеть и ничего знать в наших землях, кроме как в пяти случаях: изъян в законе, апелляция на неправильный приговор, охрана церкви со старинных времен, королевские горожане и неисполнение обязательств, заверенных королевской печатью». (Ответ: «По нашей милости мы не будем вершить суд на землях сеньоров, имеющих право высшего суда, кроме как в вышеупомянутых случаях или в других, где по королевскому праву он будет причитаться нам».) «Король не может ничего приобретать в наших баронствах, землях, фьефах, арьер-фьефах или цензивах». (Ответ: «Мы не будем без их согласия ничего приобретать в их фьефах в виде покупки или по иному добровольному договору, но будем оставлять себе то, что достанется нам, изъятое за вероломство вассала или иным путем, рекомендуя, если нам будет угодно, сюзерену человека, способного обслуживать этот фьеф, либо выплатив за него компенсацию».) «Королевские сержанты и прево на наших землях судят наших людей и подвергают их пытке, вопреки нашим обычаям и вольностям». (Ответ: «Это было запрещено прежними ордонансами»). «Мы не подлежим суду согласно порядкам, какие предусматривает обычай Шампани». (Ответ: «Обычай будет соблюдаться, кроме случаев, когда суд причитается нам на основе подсудности или суверенитета».) «Прежние ордонансы о королевских горожанах не выполнялись». (Ответ: «В дальнейшем они будут выполняться».) «Если наши люди, обязанные платить нам талью, или менморт, или формарьяж, или денежный оброк и т. п., покидают наши земли и переходят под юрисдикцию короля, король не может и не должен их принимать. Мы привыкли следить за ними, взимая с них каждый год назначенные талью, формарьяж и менморт». (Ответ: «Принято, кроме как для случаев, когда эти люди отказались подчиняться своему сеньору и об этом отказе (désaveu), который зафиксировал назначенный для этого сержант, сеньор был должным образом уведомлен».) «Дворяне Шампани подсудны королевским бальи, а не прево». (Ответ: «Да, при рассмотрении дел о наследстве и о корпоративной чести, при наличии состава преступления, если нет соглашения, предусматривающего обратное».) «Встарь, когда шампанского дворянина подозревали в преступлении, следовало выслушать его оправдания, а если кто-то обвинял его, он мог защищаться путем судебного поединка, если не хотел, чтобы его дело расследовали». (Ответ: «Мы желаем, чтобы оправдания тех, кого задержали по обвинению в преступлении, были бы выслушаны. Если по их делу проведено какое-то расследование, пусть их не судят и не приговаривают на основе этого единственного расследования».) «Люди короля подвергают шампанских дворян пытке, вопреки обычаям и кутюмам». (Ответ: «Мы желаем, чтобы ни одного дворянина не подвергали пытке, если нет столь веского доказательства преступления, которое бы побуждало это сделать по правовым и разумным основаниям. И чтобы никого не судили и не приговорили, если он стоит на своем, отказываясь признаваться, достаточно долгое время после пытки».)
Эти ответы не смогли удовлетворить шампанцев. Те вздумали попросить у короля «дополнений» и «разъяснений». Он их дал. Вот только дополнения дополнили немногое, а объяснения почти ничего не объясняли. Лигеры, в частности, отметили, что король заявил: «Во многих своих ответах мы ссылались на наше королевское право и нашу верховную власть». Тогда лигеры призвали короля объясниться на этот счет. Он объяснился, не объясняясь, в таких выражениях: «Мы желаем, чтобы сержанты и прево никогда не вмешивались в дела, относящиеся к праву и суверенитету короля, на землях дворян, имеющих право высшего суда, без особого поручения своего бальи или его заместителя». Но шампанские дворяне были очень упорными: это объяснение датируется маем, а в сентябре они настояли на новом. Людовик Х наконец подчинился: «Мы даровали дворянам Шампани ответы на прошения, каковые они принесли, отметив случаи, касающиеся нашего королевского величества; они попросили определения; вот оно: Компетенция королевского величества распространяется на случаи, рассмотрение которых по праву или по старинному обычаю может и должно причитаться верховному монарху и никому другому!»
У всех провинциальных хартий 1315 г. — один и тот же характер, и в них можно найти большинство претензий, перечисленных в Хартии шампанцам. Тем не менее лиги бургундцев, пикардийцев, нормандцев и т. д., каждая со своей стороны, предъявляли особые требования[61].
Если рассматривать эти документы в комплексе[62], то статьи всех хартий довольно легко классифицировать по нескольким большим рубрикам. В первую очередь лигеры повсюду требовали, чтобы соблюдались старинные обычаи знати — сохранялись турниры, частные войны и судебные поединки. Пикардийцы и бургундцы считали очень важным, чтобы дворянам было дозволено «воевать между собой, ездить верхом, направляться куда угодно и носить оружие, без того чтобы их принуждали заключать перемирия, давать гарантии мира и т. д».; они также не хотели, чтобы дворян кстати и некстати привлекали к суду и чтобы их судили королевские чиновники: «У дворян не должно быть, — заявляли бургундцы, — иных судей, кроме дворян». Выражалось недовольство всеми новшествами, наносившими вред сеньориальной юстиции, — ростом численности табеллионов и сержантов короля, «признаний», «королевских случаев». Лигеры во всеуслышание жаловались, что притязания людей короля на доходы, получаемые от бастардов, приобретения, какие король делает в сеньориях, помехи, какие король чинит приобретению дворянских фьефов незнатными людьми, подрывают и обесценивают сеньориальную собственность. Наконец, и прежде всего, лигеры выступали против того, чтобы король напрямую призывал людей из сеньорий в королевское войско. Бургундцы не хотели, чтобы вассалов герцога Бургундского, графа Форе и сира де Божё призывали непосредственно в королевское войско, равно как и обязывали откупаться от военной службы: «Наши люди, — гласит Хартия лангедокцам за январь 1316 г., — не будут принуждать подданных дворян платить нам субсидии, кроме случая, когда, согласно общему праву, данное лицо не освобождено от этой повинности, и в отсутствие противного обычая или случая, когда означенные подданные сами расположены помочь нам... Дворяне в своих имениях будут осуществлять набор в войско сами, кроме как при созыве арьербана».
Таким образом, лигеры в 1314 г. хотели только возврата к прошлому, ретроградных реформ, восстановления «добрых обычаев» и установлений времен Людовика Святого, которые они, ошибаясь, считали сильно отличавшимися от современных обычаев. Их дерзость не заходила дальше обращения к «реестрам монсеньора святого Людовика» и просьб возвратить в силу старинные ордонансы. В самом деле, почти все статьи провинциальных хартий 1315 г. текстуально уже содержались в ордонансах, изданных Филиппом Красивым в годы кризиса, с 1302 по 1304 г. К тому же Людовик Х прямо подтвердил Великий ордонанс 1303 г., конституции Людовика IX и даже Фридриха II. Лигеры образца 1314 г. почти не выражали иных желаний, кроме исправления некоторых обычаев из административной практики, уже сто раз выявленных и осужденных. И протестовали лишь против тех из них, которые наносили ущерб дворянам. То есть их программа не была ни новой, ни смелой, ни способной объединить вокруг себя сторонников. Отличие их поведения от поведения английских баронов при Иоанне Безземельном, Генрихе III и Эдуарде I было разительным.
Людовик Х, со своей стороны, отвечал лигерам так же, как много раз отвечал недовольным Филипп Красивый, то есть уступками, которые сводились на нет недомолвками и уклончивыми формулировками. Он не пожаловал ничего или почти ничего, что не даровалось бы ранее и что он, по обыкновению, не обесценил бы оговорками. Это ясно видно из приведенного выше краткого анализа Хартии шампанцам. Процедура никогда не варьировалась: выяснялись обычаи; если расследование подтверждало правоту лигеров, обычай должен был сохраниться, «если только случай не окажется таким, что с обычаем придется не посчитаться»; чиновники короля, которые будут уличены в преступлении, будут уволены и никогда не вернутся в должность, «если только в данном случае не будет принято особое решение...». И так далее.
Обещания реформ, содержащиеся в хартиях 1315 г., были даны неохотно, с едва скрытым намерением не посчитаться с ними. Как лигерам, наученным опытом, не пришло в голову потребовать гарантий? Они не потребовали никаких; шампанцы, бургундцы, лангедокцы добились лишь того, что предоставлялось уже не раз без результатов, поддающихся оценке, — в день вступления в должность чиновники короля должны были клясться, что будут верно соблюдать хартию провинции. Не доказывает ли это, что оппозиционное движение 1314–1315 гг. не было столь продуманным, столь грозным, как, что довольно естественно, заставляют предположить документы, в своем роде почти уникальные в нашей истории, — Акты ассоциации и конфедерации в польском духе за ноябрь 1314 г.[63]?
Впрочем, есть и другие основания считать, что лигеры были скорее робкими. Бургундцы просили Людовика Х взять на себя обязательство «не проявлять никакой нелюбезности к дворянам Бургундии, ни к одному из них, из-за союзов, какие они заключили». Овернцы хвалились тем, что не действовали заодно с другими провинциальными объединениями: «Они служили нашему дорогому государю и отцу и нам, как могли; и в то время, когда другие земли нашего королевства выдвигали к нам требования и оказывали на нас давление, они не пожелали на нас давить; они по-прежнему этого не хотят; и они ждут от нашей милости, чтобы мы пожаловали им то, что было пожаловано другим...».
По «сказам» и политическим песням 1315 г. и последующих лет можно понять, какие чувства лиги 1314 г. вызывали у парижского бюргерства, очень приверженного монархической идее. Автор «Сказа о союзниках», в частности, заявляет, что «союзники», столь гордые своей «благородной кровью», своими действиями быстро обнаружили пагубные намерения. Не один поначалу обманулся, вскоре раскаявшись в этом. Они вербовали себе сторонников, требуя восстановления «старых добрых обычаев»:
Раскрашенной видимостью,
Снаружи доброй и красочной,
Привлекали они союзников,
Ради того, чтобы был возвышен
Добрый обычай и восстановлен.
Так они говорили сначала...
Но быстро выявился их злой умысел. Это заговорщики: они, безумцы, хотели посягнуть на «священную корону», которую прославили их предки. Они взялись за оружие, «не бросив вызов», хотя такое поведение не было оправдано какой-либо несправедливостью по отношению к ним. Разве они не имели свободного доступа к королю? Разве король не был готов выслушать их доводы? Конечно, они пожалеют о своих насильственных действиях. Король сумеет обуздать беспорядки:
Они устроили смятение
В марте. Но, словно иней,
Вскоре растает их след...
Пусть они остерегаются и «не доводят до крайности свое безумие», уже зашедшее слишком далеко. Вот они уже как зверь, которого нагоняют борзые. Автор призывает короля покончить с ними. В заключение он пишет:
Ты должен быть твердым камнем
И закаленным клинком и мечом,
Чтобы сохранить свои владения
И чтобы не испытала при тебе
Пренебрежения и позора Франция,
Чьей короной ты был коронован.
Похоже, в самом деле лиги вскоре стали повсюду пугать мирных людей, которые поначалу одобряли их или даже присоединялись к ним. Люди стали догадываться о том, что происходит. Среди лигеров были робкие и горячие: «Одни стремились к тому, чтобы были упразднены дурные обычаи, другие намеревались стать хозяевами добрых городов и сельской местности». Те из дворян, кто был робок, заблаговременно покинули движение, вместе с клириками и представителями простонародья. Во главе движения встали самые пылкие, и их бессистемная деятельность, выражавшаяся в эксцессах, через недолгое время повлекла за собой вмешательство королевской власти, которую поддержали все, кто был заинтересован в сохранении общественного мира. Кризис 1315 г. не ослабил королевское правительство; оно легко одержало победу.
С другой стороны, хотелось бы знать, как функционировала организация, описанная в актах ассоциации и конфедерации 1314 г. К сожалению, по провинциям Запада и Юга документов нет[64]. Но деятельность лиг Артуа, Пикардии, Шампани и Бургундии после составления хартий известна немного лучше.
Дворяне Артуа объединились не только против королевского произвола, но и против своей графини Маго д'Артуа и ее главного советника Тьерри д'Ирсона, которого обвиняли в нарушении «добрых старинных обычаев». Но в этой местности движение раньше, чем в других местах, отклонилось в сторону, потому что на него повлиял вопрос наследования. У графини Маго графство давно оспаривал ее племянник Робер д'Артуа; его сторонники, которых среди лигеров было много, попытались лишить графиню владений. Из-за этого лига раскололась: все, кто не поддерживал Робера, вышли из нее, в том числе сиры де Лик и де Недоншель, «вступившие в союз не для оскорблений и бесчинств, а только затем, чтобы требовать возрождения старинных нравов и обычаев и хранить их». Эшевены Эра отказались присоединяться «к дворянам Артуа, которых называли союзниками». Эшевены Кале, узнав, что «рыцари и дворяне Артуа сказали весьма превосходному монарху, нашему государю королю Франции, что Тьерри д'Ирсон несколько раз совершал вымогательства у добрых городов Артуа и что города Артуа жаловались на это», заверили, что ничего подобного не было. Аналогичные заявления сделало большинство городов, коллегиальных церквей, капитулов и монастырей Артуа. Тогда «союзники» из Артуа, дворяне из партии Робера, перешли к насилию: «Госпожа де Пуатье (дочь Маго д'Артуа, жена будущего Филиппа V), ее брат и их друзья обедали в усадьбе Вис; туда явились союзники — многочисленные жандармы, с обнаженными мечами, на конях. Они швырялись грязью в лицо и на одежду госпоже де Пуатье, которая смиренно просила выслушать ее». Дело было в 1315 г. Вмешался король (Людовик Х); он велел рассмотреть в своем суде притязания союзников и аргументы в защиту графини и в конечном счете передал Артуа «под ее руку», чтобы восстановить мир. Но этого было недостаточно. Местные «союзники», уже слишком разгоряченные, чтобы посчитаться с королевским покровительством, разграбили замок графини в Эдене (обезглавив там статуи королей, стоявшие вдоль стен), и началась война.
«Союзники» из Артуа вступили в конфедерацию непосредственно с лигами Вермандуа, Бовези, Амьенуа, Корби и Понтьё. Поддержали ли пикардийцы в массе своей дело артуасцев? Известно только, что Жан Пате, клирик, и Тома де Марфонтен, рыцарь короля, с 1315 по 1318 г. несколько раз ездили «к союзникам из Артуа, Вермандуа и прочих земель Пикардии, чтобы вести с ними переговоры о мире и о соглашении и чтобы сообщать им волю короля». Впрочем, исход этого конфликта, затянувшегося на несколько лет, никогда не вызывал сомнений. В ноябре 1316 г. подчинился Робер д'Артуа, в феврале 1319 г. на конференции в Мондидье от мятежников откололись союзники из Амьенуа; наконец, в марте 1319 г. на конференции в Компьене уполномоченные дворян Вермандуа убедили дворян Артуа принять предложения о соглашении, выработанные людьми короля. В 1320 г. маршал Матье де Три и коннетабль Гоше де Шатильон разрушили последние замки тех, кто, как сир де Фьенн и Ферри де Пикиньи, упорно желал продолжать борьбу. Последовали штрафы, конфискации; кое-кого изгнали; а некий Алар де Сент-Альдегонд был колесован и обезглавлен в Париже «за союз с баронами Пикардии и Артуа».
В Шампани и в Бургундии, как и в Артуа, масла в огонь подлил вопрос престолонаследования.
Людовик Сварливый, умерев 5 июня 1316 г. в Венсенне, оставил только дочь, Жанну; его жена Клеменция Венгерская была беременна. Впервые Капетинг умер, не оставив наследника мужского пола. Если королева разрешится девочкой, кому достанется корона? А кому пост регента, прежде чем королева родит и потом, если она родит сына? Ситуация, ставившая подобные вопросы, была бы очень опасной для королевской власти, если бы у движения 1314 г. было столько же мощи и глубины, сколько и размаха[65].