Итак, нельзя сказать, что политической жизни во Франции абсолютно не было. Во всех церковных провинциях проводились поместные соборы, где рядом с прелатами сидели представители капитулов и низшего духовенства. Почти везде собирались знать и бюргеры либо их депутаты, чтобы совещаться, по отдельности или вместе[55].
С другой стороны, по очень старинному обычаю король приглашал к себе тех из своих людей, у которых ему было угодно спрашивать советов или одобрения. При важных обстоятельствах двор короля наполнялся прелатами, сеньорами и прочими особами, которые обычно при нем не появлялись, но которых попросили туда прийти. Без четкой периодичности, без определенных полномочий. Эти совещательные собрания не всегда происходили одинаково: они могли быть очень многочисленными и тогда, включая в свой состав людей, прибывших со всех концов королевства, становились в некотором роде национальными; бывали собрания, где присутствовало лишь несколько баронов и прелатов из земель по соседству с местом, где располагался двор. Место, время встречи, состав и повестка дня — все зависело от воли короля, которую не ограничивала никакая традиционная процедура.
Прежде чем слово «парламент» приобрело во Франции особый смысл, им иногда называли собрания такого рода. Подобные «парламенты» часто собирали Людовик IX и Филипп III. Людовик IX несколько раз приглашал к себе бюргеров добрых городов, чтобы давать разъяснения «насчет монет». Большие пленарные собрания, созывавшиеся перед Египетским крестовым походом и в 1284 г. (перед Арагонским крестовым походом), были очень торжественными. В серьезных обстоятельствах короли XIII в., как и их предки, считали полезным, а то и необходимым привлекать к выпуску своих актов, для усиления их авторитетности, нацию, представленную видными особами. В этом опять же содержались зародыши политической жизни.
Правительство Филиппа Красивого было вынуждено поощрять развитие этих зародышей, поскольку у него был повод чаще, чем это делали прежние короли, заручиться поддержкой нации по случаю особенных событий. Для этого король последовательно использовал два приема, какими располагал, чтобы получить общественное одобрение: он то приглашал представителей трех сословий — духовенства, знати и простонародья — к себе, то посылал делегатов от своего двора давать советы духовенству, знати и простонародью на месте (так сказать, на их комиции).
В марте 1290 г. Николай IV написал Филиппу Красивому, что принял его посланцев и в то же время «посланцев графов, баронов и общин королевства» (comitum, baronum ac universitatum seu communitatum regni nuntios). Других следов совещания 1289–1290 гг., созванного по поводу переговоров, какие тогда велись между Францией и Арагоном, не осталось. Собирались ли бароны и депутаты общин королевства у короля? Опирался ли Филипп Красивый на поддержку, какой комиссары добивались на местных собраниях? Этот вопрос не прояснен.
Мы видели, что в ответ на созыв папой Бонифацием Вселенского собора король в феврале 1302 г. известил знать, церкви и города королевства, что желает «обсудить со своими прелатами, баронами и прочими верными некоторые дела, интересующие короля и королевство»[56]. Действительно, в Париж прибыло множество знатных людей, епископов, аббатов, прокуроров капитулов и представителей добрых городов. Каждое из трех сословий (знать, духовенство, простонародье), проведя обсуждения по отдельности (как в 1284 г.), одобрило политику короля и скрепило печатями написанные в соответствующем духе письма, которые (как в 1290 г.) были отправлены в Рим. Это собрание 1302 г. было первым, которое описали хронисты. Вот почему большинство историков называет его первыми «Генеральными штатами» Франции. Но событие 1302 г. не обладало качеством новизны, какое ему приписали. Современники не увидели в нем ничего необычного. Само название «Генеральные штаты» стало использоваться лишь намного позже появления совещаний такого рода. Некорректно говорить, что «в 1302 г. бюргерство впервые приняло участие в государственных делах», потому что в некоторых ассамблеях XIII и даже XII в. уже участвовали представители трех классов нации. Не факт, что «новизна в 1302 г. заключалась в том, что созыву народного элемента придали форму регулярного представительства»: ведь не доказано, что в 1302 г. созыв представителей добрых городов не производился по аналогии с прецедентами. Ассамблея 1302 г. вследствие исключительной важности конфликта, приведшего к созыву этого собрания, была более многочисленной, более примечательной и оказалась больше на виду, чем любая другая, вот и все: не нужно началом ее работы датировать «зарождение национального представительства», и никакого подражания «парламентам» Англии там, конечно, не было.
В 1303 и 1308 гг. тоже состоялись большие совещания в связи с делами Бонифация и тамплиеров. Процедура, какой следовали в том и другом году, полностью известна[57].
В 1303 г. речь зашла о будущем соборе, направленном против Бонифация. В Париже прошли собрания знати, прелатов и простонародья. Королевство стали объезжать комиссары, собирая заявления о поддержке со стороны как отдельных нотаблей, так и разнообразных организаций — капитулов, монастырей, простонародных общин и т. д. Гильом де Плезиан, Дени де Санс и виконт Нарбоннский, комиссары на Юге, созвали в Монпелье депутатов от знати и городов трех сенешальств — Бокера, Каркассона и Родеза, которые посовещались по отдельности и выразили единодушную поддержку. В то время знали, что делать, чтобы добиться единодушной поддержки.
В 1308 г. королевское правительство хотело получить одобрение мер, которые приняло и еще намеревалось принять против тамплиеров, в виде открытого проявления народных чувств. С этой целью 24 марта разослали циркуляр архиепископам, епископам, аббатам, деканам и прево капитулов и всем церковным учреждениям, призывая их поддержать короля в том, что он предпринял в защиту веры. Встреча была назначена в Туре, куда должен был приехать король, через три недели после Пасхи. Аналогичный циркуляр «мэрам, эшевенам, консулам и общинам выдающихся мест королевства», который призывал каждый «выдающийся город» прислать двух депутатов, датируется 25 марта. Некоторым баронам такие послания были адресованы лично. В то же время сенешали и бальи получали указания передавать все эти повестки «без промедления, специальными гонцами». Большинство прелатов и знатных людей приехали сами. Те, кто не имел такой возможности, прислали доверенных лиц; некоторые в качестве своих представителей выбрали рыцарей или клириков, близких ко французскому двору: так, духовенство Буржской епархии представляли Филипп де Морне (который был канцлером Франции), Пьер де Бурж, Пьер де Прюне, Рено д'Обиньи и Санш де ла Шармуа, клирики из канцелярии или Счетной палаты, в то время как Гильом де Ногаре получил доверенности от восьми из основных сеньоров Юга — Эймара де Пуатье, графа Валентинуа, Амори, виконта Нарбоннского, сеньоров Турнеля, Апшье, Юзеса, Эмарга, л'Иль-Журдена и епископа Вивье. Всем этим доверенным лицам следовало, в границах своих полномочий, не обсуждать, а одобрять то, что будет угодно королю, ad obediendum, ad audiendum mandatum domini regis (Аваллон), ad audiendum ea que per dominum regem ordinabuntur (Сен-Вандрий), «видеть и знать законы и ордонансы нашего государя короля и повиноваться таковым, согласно повелению нашего означенного государя короля и его людей» (Монтьераме), и т. д. Доверенности от городов содержали те же формулы повиновения, предписанного заранее: оба депутата от каждого города посылались только затем, чтобы «выслушать и передать волю короля» (Сен-Дени-ан-Франс), «дабы передать ордонанс нашего означенного государя короля и наших магистров» (Ла-Рош-Гийон), «дабы выполнить волю нашего государя короля Франции» (Васси), «дабы выслушать ордонансы, каковые он издал насчет тамплиеров и других дел» (Вокулёр), и т. д. Представителей простонародья было, кстати, исключительно много: ведь простые деревни, как Оффе в бальяже Ко, считались «выдающимися местами» (loci insignes), и от них как от таковых приглашали делегатов. В выборах, проходивших в городах и деревнях, принимали участие либо все жители, либо «самая большая, сильная и здоровая часть бюргеров». Иногда мероприятие проходило два этапа: вначале происходил отбор представителей, а затем они голосовали по поставленному вопросу. Некоторые общины простодушно осмелились доверить своим депутатам передачу требований местного значения: например, депутатам от Феррьера-ан-Гатине их доверители поручили просить пособие на ремонт церкви Сент-Элуа-де-Феррьер, а депутатам от Бетюна — позволение назначить муниципальные пошлины.
Совещания 1302–1303 и 1308 гг. были самыми общими из тех, какие организовало правительство Филиппа Красивого, потому что только дела Бонифация и тамплиеров казались достойными того, чтобы оправдать нечто вроде национального референдума. Но много было и других[58].
Теперь невозможно не задаться вопросом: в какой мере собрания того времени обладали финансовой компетенцией? При каких условиях власти «повелевали» предпринимать бесчисленные сборы налогов в ту эпоху?
Король, как мы сказали, имел право требовать от своих «верных» службы либо субсидий взамен этой службы, «в случае необходимости». Но кто был судьей, принимавшим решение о «случае необходимости»? Король со своим Советом, более или менее укомплектованным прелатами и баронами, которые постоянно пребывали при дворе или находились там проездом. Именно на одобрение собраний дворцовых советников, прелатов и баронов, несомненно, довольно малочисленных (прелаты и бароны играли там декоративную роль), и ссылался Филипп Красивый в своих декретах о сборе налогов. После катастрофы при Куртре, в августе 1302 г., король велел, чтобы каждый принес в Монетный двор половину своей серебряной посуды, «с одобрения некоторых наших друзей и верных прелатов и баронов»; в марте 1303 г. объявили о сборе пятой части «по совету наших верных прелатов, баронов и других советников»; в октябре 1303 г. эд «наложили» на Шато-Тьерри «после совещания наших прелатов и баронов, решение которых мы смогли получить», и т. д. То есть предоставление согласия здесь было чистой имитацией. Настоящее согласие на исполнение повелений короля (в той мере, в какой такое согласие достигалось) давали комиссарам короля местные собрания знати и бюргеров после переговоров с первыми о способах исполнения.
До конца царствования Филиппа Красивого с представителями податных советовались именно таким образом — не на пленарных ассамблеях, собираемых перед сувереном, а на местных собраниях, которые созывали представители суверена. Этот метод был надежней. Потом, подавлять возможное сопротивление всегда было проще в мелких «Штатах», раздробленных на бальяжи и сенешальства, чем на «Генеральных штатах». Однако в первые годы XIV в. такого расчета могло и не быть. В октябре 1303 г. Филипп Красивый извинялся, что не созвал пленарную ассамблею для обсуждения субсидий: «Потому что мы не смогли собрать всех наших прелатов и баронов королевства так скоро, как требовала срочная нужда...». И когда в августе 1314 г. решились, переживая худшие затруднения, созвать во дворце на острове Сите в Париже собрание, похоже, довольно сходное с собраниями 1302 и 1308 гг., чтобы посоветоваться с духовенством, знатью и «простонародьем» о новых фискальных мерах, каких требовали приготовления к войне, эта ассамблея не стала вступать в споры. 1 августа — сообщают «Большие хроники Сен-Дени» — бароны, епископы и по нескольку бюргеров от каждого города королевства, которые были приглашены, собрались в Париже. Ангерран де Мариньи, рыцарь, «коадъютор короля и правитель королевства», взошел на помост, где сидели король, прелаты и бароны. Обратившись к «народу», он объяснил, почему король созвал их. Он вознес хвалу Парижу и рассказал историю отношений между французскими королями и Фландрией со времен Филиппа Августа. Он сказал, сколько король потратил на войну с фламандцами, — столько денег, что просто удивительно! Он объяснил, что граф и города Фландрии не хотят исполнять мирный договор, хотя скрепили его своими печатями. Наконец, он «заявил бюргерам коммун, собравшимся здесь, что желает знать, окажут ли они ему помощь против фламандцев или нет. Тут, по желанию Ангеррана, поднялся его государь король Франции оттуда, где сидел, чтобы увидеть, кто пожелает оказать ему помощь. Встал Этьен Барбет, парижский бюргер, и заговорил от имени оного города: он сказал, что они все готовы оказать ему помощь, каждый по мере своих возможностей, и идти туда, куда он захочет их повести, за их собственный счет. И после оного Этьена все бюргеры, которые явились от имени коммун, ответили в том духе, что охотно окажут помощь; и король поблагодарил их».
Таким было скромное зарождение «Генеральных штатов» во Франции. Большие пленарные ассамблеи времен Филиппа Красивого просто-напросто брали на себя выполнение желаний короля. Но единственно в силу того факта, что они состоялись, были созданы прецеденты и наметились идеи. Советники Филиппа Красивого не отдавали себе отчет, что поступали неосторожно, поощряя столь частыми совещаниями политическую активность в стране. Сами они от нее не пострадали, это правда; но первые последствия возникли почти сразу же, а через сорок лет современники Этьена Марселя едва не довели их до крайности.
Через несколько недель после августовского «парламента» 1314 г. возникло движение против королевской власти, которое долго считали одним из самых своеобразных эпизодов в истории средневековой Франции, но оригинальность которого преувеличена. История предыдущих отношений Филиппа Красивого с духовенством, знатью и простонародьем, сегодня известная лучше, чем прежде, позволяет отчетливо видеть характер и масштабы этого движения.