Правительству Филиппа Красивого не пришлось подавлять ни одного открытого восстания. Принцы крови вели себя спокойно. Крупные феодалы, за исключением графа Фландрского, вмешивались в государственную политику лишь затем, чтобы подтвердить согласие с актами короля. Прошло время, когда второстепенная знать и города могли бросать вызов королевской власти: за все время была предпринята всего одна мелкая полицейская операция — в 1309 г. против Беро де Меркёра, сеньора Жеводана, бывшего приближенного короля, поссорившегося с ним; несколько случаев народных волнений, вызванных местными распрями, сбором налогов или колебаниями монетного курса (в Руане в 1292 г., в Лане в 1294 г., в Сен-Кантене в 1295 г., в Париже и Шалоне в 1306 г. и т. д.), были инцидентами малозначительными.
Самые опасные посягательства на общественный мир в ту эпоху, как и в век Валуа, предпринимали банды королевских наемников, которых после каждого похода распускали, не заплатив им, и они по возвращении принимались за грабежи. В 1312 г. в Бурже повесили несколько сотен таких грабителей, которые, вернувшись из Фландрской армии, творили бесчинства.
Недовольство и страдания знати и простонародья не выражались в отдельных проявлениях насилия, подавить которые было бы слишком легко. Но тем не менее недовольство было очень сильным: «Пусть же остерегается этого нынешний король, — писал в своих "Воспоминаниях" старый сир де Жуанвиль, — ибо он избежал такой же опасности, если не большей, чем мы в свое время; пускай же раскается в своих преступлениях, дабы Господь не поразил жестоко ни его самого, ни его дело»[46].
Причины для дурного расположения духа у знати появились давно.
В XIII в. большинство традиционных вольностей знати вошло в явное противоречие с принципами общественного порядка, которые отстаивало королевское правительство, лучше, чем кто-либо, способное ощущать, в чем состоит общий интерес. Знатные люди высоко ценили право носить оружие и использовать его — либо на турнирах, либо в «частных войнах», какие вели меж собой; они были очень привязаны к старинным варварским судебным процедурам («Божьему суду», судебному поединку), к своим судебным привилегиям и к независимости своих судов; вмешательство верховной власти в их отношения со своими людьми они воспринимали враждебно. А ведь частные войны, турниры (которые были маленькими войнами) и поединки, остатки старинной феодальной цивилизации, были несовместимы с новым идеалом «мира»; что касается сеньориальной автономии, монархический режим определенно мог утвердиться только за ее счет.
Людовик Святой, о котором знать в начале XIV в. говорила, что его царствование было для нее золотым веком, как раз предпринял многое, что могло ей очень не понравиться. В своих доменах он в гражданских и уголовных делах заменил старинный обвинительный принцип судопроизводства (судебный поединок) розыскным принципом, позаимствованным из канонического права[47]. В январе 1258 г. он запретил во всем королевстве частные войны. В его время получила развитие система «признаний» (avoueries), очень невыгодная для сеньоров: достаточно было, чтобы человек сеньора признал себя человеком короля, и простое «обещание верности» (aveu) выводило его из-под сеньориальной юрисдикции. Также при Людовике IX начало появляться все больше (особенно на Юге, вдоль англо-гасконской границы) «бастид», или «новых городов» (villes neuves), укрепленных мест убежища, которые король наделил завидными привилегиями и куда к ущербу для сеньоров стекались люди из соседних сеньорий[48]. Наконец, в ту эпоху на земли сеньоров уже проникали сержанты короля, чиня всевозможные обиды, притеснения, злоупотребления под предлогом «королевских случаев», небрежения феодальных судей, апелляции истцов в суд высшего сюзерена и т. д. Страна, где постоянно происходят такие посягательства на вольности знати, больше не заслуживает имени «сладостной Франции», — сказал один сочинитель песен, современник Людовика IX: это выродившаяся, «порабощенная» земля. Автор «Романа о Гаме» тоже жалуется, что Филипп III в 1278 г. в интересах крестового похода запретил турниры, так что французские рыцари, чтобы биться на таковых, вынуждены ездить за границу.
Филипп Красивый не предпринимал против вольностей знати и в интересах общественного порядка ничего сверх того, что делали его непосредственные предшественники. На парламенте, созванном на День Всех Святых 1296 г., он повелел, чтобы во время войны с англичанами не было частных войн, вызовов на поединки (судебные) и турниров; уже начатые войны следовало прервать с помощью перемирий, подлежащих ежегодному продлению, или вечных «asseurements» [гарантий мира (фр.)]. В январе 1304 г. он запретил, навсегда и во всем королевстве, вооруженные грабежи и отдельные войны, «несмотря на противоречащий этому обычай». Он неоднократно воспроизводил запрет на ношение оружия. Но все эти распоряжения он делал «по примеру Людовика Святого», «чтобы следовать стопами наших предков», в соответствии с прецедентами.
И налоговый режим, каким правительство Филиппа Красивого обременило знать и «простонародье», тоже, собственно говоря, придумало не само это правительство. Здесь вся оригинальность опять-таки свелась к частому применению и логическому развитию уже выдвинутых принципов.
С начала XIII в. король имел право требовать «ради обороны королевства» более обширных услуг, чем феодальные, предусмотренные в ленных договорах. Как сеньору вассалы были обязаны ему военной службой, бесплатной, в течение установленного количества дней, и чрезвычайной помощью в некоторых определенных случаях (таких как свадьба старшей дочери или дочерей, посвящение в рыцари старшего сына или сыновей, заморский крестовый поход и т. д.). Как суверен он имел право от жителей своей земли требовать «верности»; а ведь верность предполагала неопределенные, но непременные обязанности — все, кто был обязан королю верностью, должны были в случае необходимости служить ему на войне столько времени, сколько потребуется.
«Верным» полагалось идти в поход; но массовая мобилизация такого количества людей, не все из которых были привычны к оружию, повлекла бы неудобства. На практике чаще всего допускали, чтобы они откупались. Знатные люди обыкновенно шли на войну лично; простонародным общинам разрешалось посылать в качестве своих представителей в королевское войско контингенты отобранных людей или даже совсем уклоняться от службы суверену, выплатив сумму, в какую обошлись бы набор и содержание контингента; король на деньги от этого налога рекрутировал наемников. Когда возникала «необходимость», люди короля договаривались с магистратами каждой общины, согласуя с ними (с учетом прецедентов, нынешних ресурсов данного места и потребностей короны) численность контингента или денежную сумму.
Поначалу обязательств верности реально можно было требовать только от жителей королевского домена и нескольких церковных владений по соседству; но постепенно, благодаря усилению королевской власти, эти обязательства были распространены на вассалов, арьер-вассалов и их людей, то есть на всех жителей королевства. Этот феномен как раз происходил в конце XIII в.: Филипп Красивый смог убедить население во время созывов войска в походы на Фландрию, что бывают случаи, когда «королю должны служить люди любого рода, безо всяких отговорок»; когда в 1300 г. жители Але обратились по этому поводу за советом к юристам своей правовой школы, те ответили: их учителя, комментируя «Дигесты» и «Новеллы», учили их, что ради «обороны королевства» (tuitio regni) принимать законы о налогах надлежит королю. Принцип был провозглашен.
Разумеется, как в королевстве, так и в домене массовая, реальная мобилизация всех мужчин, годных к военной службе, была бы нежелательной и, кстати, невозможной. Принудительный набор всех здоровых мужчин деревни или города в войско иногда производился в случае местной угрозы и крайней нужды, но редко. Как за пределами домена, так и в домене, имея дело как с вассалами, представлявшими людей своих сеньорий, так и с магистратами простонародных общин, людям короля следовало заранее готовиться к тому, что придется договариваться, обсуждать, соглашаться на контингенты, соразмерные ресурсам, или на денежные эквиваленты. Если был провозглашен принцип, что все обязаны служить, то в реальности установился обычай откупаться, при помощи либо отправки контингентов, либо денежных выплат[49].
Сочетание этого принципа с таким обычаем неминуемо привело к созданию налогов, представляющих военную службу, которые в случае необходимости можно было требовать. Логика вещей также предписывала, чтобы королевское правительство единообразно установило для всего королевства размер этих чрезвычайных налогов и базу налогообложения и поручало их взимать непосредственно своим служащим. Но все эти последствия случились не сразу: областям, где никогда не платили королевского налога, привыкать к нему было трудно; людям короля сначала приходилось вступать в переговоры, вести их осторожно, смиряться с необходимостью сделок, иногда предоставлять отсрочки и даже освобождение от выплат, скорей просить, чем требовать, вознаграждать податных за готовность платить, а то и покупать ее. Такие предосторожности стали ненужными только через несколько веков упорных усилий, предпринимавшихся в одном и том же направлении.
У правительства Филиппа Красивого, как и у правительства Филиппа Смелого, очень часто возникал повод сослаться на «случай необходимости» и собрать во всем королевстве экстраординарные финансы в компенсацию военной службы, и таким образом оно добилось больших успехов в приучении населения к налогу, но от необходимости вести себя осторожно не избавилось — эволюция еще только начиналась. Разительным был контраст между высокомерными утверждениями в преамбулах некоторых налоговых ордонансов Филиппа Красивого (где идет речь о «полноте королевской власти») и практикой того времени, на какую уполномочивали секретные инструкции, составлявшиеся королевским двором для комиссаров, которых посылали «по делам налогообложения».
Когда в начале царствования Филиппа Красивого подготовка к большой войне с Англией вызвала у его правительства огромную потребность в деньгах, оно «ради обороны королевства» (pro defensione regni) прибегло к разным фискальным приемам[50].
Сначала, как уже бывало, оно заключило договоры о займах — флорентийские финансисты Биш и Муш ссудили ему 200 тыс. турских ливров; потом был «размещен и собран» заем на гасконский поход, как десятью годами раньше «разместили и собрали» «с богатых бюргеров всех добрых городов» заем на арагонский поход 1284 г.; сенешальства и бальяжи объезжали комиссары, «раздобывая дары и займы» (pro donis el mutuis procurandis); королевская казна получила из этого источника 630 тыс. турских ливров; со своей стороны должностные лица двора, прелаты, члены парламента, счетоводы ссудили 50 тыс. турских ливров. К такому ресурсу, как займы, Филипп Красивый прибегал и позже. Были ли они добровольными или принудительными? Конечно, добровольными они были не всегда. Мэтр Жан Круассан, клирик короля, в сентябре 1302 г. получил королевское письмо такого содержания: «Вам известно, в какой великой крайности и нужде мы ныне находимся из-за обороны королевства... Мы в настоящее время просим помощи от тех, для кого, как мы полагаем, мы необходимей, потому что их благосостояние или несчастье всецело зависят от нашего состояния. Поэтому мы просим вас во имя любви и верности, каковые вам следует питать в отношении нас и королевства, а также если вы желаете избежать нашего негодования, помочь нам в этих обстоятельствах, ссудив триста турских ливров. Отправьте эту сумму нашим людям, в Лувр, без отговорок и без отлагательств, ибо мы определенно знаем, что вы можете это сделать, сами или через посредство друзей. И мы ясно уведомляем вас, что никогда не будем считать ни другом, ни верным того, кто покинет нас в столь великой нужде». Король добавил: «Мы хотим, чтобы вы были уверены, что мы вернем вам оный заем». То есть принудительные, до некоторой степени, займы подлежали погашению: mutua [заем (лат.)] не был абсолютным синонимом dona [дара (лат.)]. Но гасили их не всегда: ко времени пришествия Валуа займы, о которых договорились по случаю Арагонской войны 1284 г., «возвращены» еще не были. Впрочем, обычно те, кто соглашался давать столь рискованные займы, давали их на условии предоставления некоторых преимуществ, например освобождения от всех остальных налогов или от воинской повинности: «Вам следует усердно, — гласит одна секретная инструкция сборщикам даров и займов, — стараться получать займы у богачей, либо прелатов, либо горожан; делайте щедрые и твердые обещания, что все обязательно будет оплачено. И пусть те, кто сделает заем, не будут обязаны идти в войско. Если они будут отказываться, то, в каком бы довольстве они ни жили, не принуждайте их напрямую; но заставляйте их идти в ополчение либо делать такие большие выплаты на войско, чтобы они предпочли ссудить деньги...».
Второй прием состоял в том, чтобы обложить торговые сделки налогом, который назывался «денье с ливра», или мальтот (maltôte), — алькабалой испанской монархии. По этой статье итальянские купцы, похоже, заплатили в 1295 г. 16 тыс. турских ливров. Париж, Шалон, Реймс и Турне откупились от этой ненавистной пошлины, трудный сбор которой очень часто приводил к дракам, рядом выплат, в сумме составивших около 60 тыс. турских ливров. Мальтоты, или пошлины с торговых сделок, были, как и «займы», обычным ресурсом в случае необходимости. Правительство Филиппа прибегало к ним не раз[51].
Наконец, с 1294–1295 гг. в королевстве именем короля взимали в качестве «субсидий» сотые и пятидесятые доли. Это были прямые налоги с капитала или с дохода, пропорциональные, которые теоретически следовало собирать во всем королевстве. Метод прямого обложения капитала или дохода (который предполагал, естественно, тщательную оценку имущества податных) в ту эпоху отнюдь не был новшеством — его издавна использовали во многих общинах для оценки дохода, облагаемого муниципальной тальей; но со стороны короны новизна, похоже, состояла в том, что тем самым в единой форме назначалась сумма субсидии, требуемой из «общественной необходимости». Как бы то ни было, с тех пор вводили все новые общие налоги такого рода, постоянно оправдывая их войной или военными угрозами, а при Филиппе Красивом об этом можно было говорить почти каждый год. Ими облагался либо капитал (сотые, пятидесятые, двадцать пятые доли капитала каждого), либо доход (двадцатые, десятые, пятые доли дохода каждого). Впрочем, частные положения ощутимо варьировались: было бы очень интересно изучить различия между ними, четко проявлявшиеся каждый год. Например, инструкция по сбору пятидесятой доли за 1296 г. оговаривает, чтобы никто, кроме держателей фьефов, имеющих другие обязанности, не освобождался от этого налога — ни чиновники короля, ни клирики, ни сервы; все, у кого нет имущества стоимостью в 100 су и нет другого дохода, кроме дохода от своего труда, должны были платить 6 денье. А вот что предписывалось в марте 1303 г.: со 100 турских ливров земельного дохода следует платить налог размером в 20 турских ливров; с 500 турских ливров капитала, заключающегося в движимом имуществе, — 25 турских ливров; те, чей доход с недвижимого имущества менее 100 турских ливров, но больше 20, будут платить десятую долю; те, чье движимое имущество стоит менее 500 турских ливров, но более 50, — пятидесятую; знатные люди, имеющие самое меньшее 50 турских ливров дохода с недвижимого имущества, если не пожелают идти в армию, заплатят половину стоимости своих земель в течение года; со вдов и сирот возьмут только четверть. В общем, ясно, что пропорциональный налог с дохода (он служил и для оценки церковных имуществ) и капитала (secundum quantitatem bonorum) в XIII в. считался самым легитимным образцом публичного налога, — поскольку, согласно очень старинной теории, общепринятой в Средние века, военную службу должны были нести только те, кто имел средства, чтобы содержать себя в походе, воинская обязанность была соразмерна богатству, и представлялось справедливым, чтобы каждый откупался от этого долга, насколько ему позволяет состояние[52].
Но, после того как «повелели» истребовать эти субсидии, надо было их «собрать». Тут-то и начинались трудности.
В самом деле, были сеньоры, оспаривавшие это право короля. Таким в 1297 г. оказался граф Фуа. Когда Жан де ла Форе, королевский клерк, попытался собрать субсидию с жителей графства Фуа, вопреки их воле и воле графа, прокурор означенного графа выразил протест: «В подобном случае граф и его люди не обязаны платить субсидии; их иммунитет существует с незапамятных времен; наместники короля на Юге, коннетабль Франции и монсеньор Робер д'Артуа, признали, что граф и его люди освобождены от обложения налогом; таким образом, речь идет о "новой повинности"; и Жан де ла Форе, не предъявивший своих полномочий, хотя от него этого потребовали, действовал вопреки намерениям короля, ведь король заявил, что никого не будут принуждать, — он хотел, чтобы щедроты были добровольными...». Правительство должно было заставить людей платить. И хотя оно было достаточно сильным, чтобы не бояться восстаний, могущества для того, чтобы занять непримиримую позицию, ему недоставало. Поэтому в ход шли разнообразные приемы.
Легко понять, что король поначалу мог обращаться к людям своих вассалов и арьер-вассалов только через посредство их сеньоров. В самом деле, чтобы убедить сеньоров признать претензии короны, следовало беречь их самолюбие и предлагать им приманки; а ведь их самолюбие не страдало, только если они сохраняли за собой право самостоятельно созывать и вести в королевское войско контингенты своих сеньорий; приманку же они получали, если после того, как люди короля назначили сумму обложения их людей, они были вольны сами взимать с народа несколько большую сумму и оставлять разницу себе. То есть, когда появлялось «повеление» оказать помощь (в виде контингентов или субсидий), комиссары короля получали величайшую свободу действий для ее «сбора» при условии, что добьются «как можно больше». Они могли позволить сеньорам самим собирать субсидию на их землях, следя за этим сбором совместно с сеньориальными служащими; ради единожды уплаченной суммы соглашаться на сделку с общинами, которые способу обложения, рекомендованному королем, предпочитали местные виды «тальи»; оставлять сеньорам, которые позволят им орудовать на своих землях, долю, в 1296 г. составлявшую треть для важнейших баронов и четверть для прочих сеньоров, обладавших правом высшего суда. Им всегда было разрешено при надобности признавать, что настоящее обложение предпринято без ущерба старинным иммунитетам, только на сей раз (hac vice), «из чистой любезности», и что оно избавит от всяких последующих просьб. В марте 1303 г. комиссары получили приказ «собирать самых зажиточных жителей города или нескольких городов, в зависимости от земли», и старательно растолковывать им преимущества ордонанса: «Вы должны уметь говорить с народом ласковыми словами и давать ему понять, какое проявили великое неповиновение, устроили мятежи, причинили нам и королевству ущерб наши фламандские подданные. Вы должны взимать эти деньги, вызывая как можно меньше скандалов и потрясений для простого люда, и разъяснять им, как, делая эти выплаты, они спасутся от опасностей для себя самих и от очень больших расходов». Им особенно рекомендовалось, кроме того, не собирать эту субсидию на землях баронов без разрешения: «И вопреки воле баронов не берите эти деньги на их землях, но держите эту статью в секрете, ибо если они о ней узнают, это нанесет нам очень большой вред. Всячески угождая им, как только сможете, уговаривайте их, чтобы они благоволили терпеть этот сбор. Имена же тех, кто будет против, срочно пишите нам, чтобы мы дали совет, как их образумить; и говорите с ними красивыми словами, так учтиво, чтобы не вызвать негодования».
Таким образом, экстраординарные субсидии, какие можно было требовать «в случае необходимости» с простолюдинов домена и простолюдинов из владений сеньоров (и с самих дворян, если они лично не служат), подвергались обсуждению, и для их сбора в определенной мере требовалось согласие, как и в случае десятины, взимаемой с церкви. Иногда люди короля договаривались лично с магистратами городов, с вельможами, но чаще всего они вели переговоры сразу со всеми дворянами провинции, созванными на собрание, или с городскими нотаблями, представлявшими города целой области. Люди короля произносили перед ними речи, давали им обещания, отвечали на ходатайства. Они с легкостью соглашались на то, что было, например, обещано в 1304 г. «дворянам Тулузского сенешальства» и «бюргерам и жителям городов Руанского бальяжа», собравшимся перед комиссарами субсидии (superintendentes in negocio prosecutionis subsidii), а именно: что выплата субсидии избавит не только от военной службы, но и всех других налогов, реквизиций или «принудительных займов»; что она прекратится, если будут заключены мир или перемирие; что для оценки имущества будут полагаться на клятву податных; что королевским монетам будут возвращены вес, закон и стоимость монеты Людовика Святого и т. д.
Филипп Красивый декретировал сбор большого количества субсидий, которые его комиссары в провинциях просили у знати и простонародья или, скорей (но все эти термины слишком конкретны), добивались от них. Уверенно полагают, что комиссары не везде говорили одним и тем же тоном: они были требовательными в разговорах со слабыми и покладистыми — с сильными. Самых решительных упрямцев улещивали личными милостями. Когда собрания не довольствовались обычными уступками, им делали уступки дополнительные. Так, 6 апреля 1297 г. Филипп Красивый подтвердил хартию реформирования, которую его комиссары обсудили совместно с прелатами, знатью и консулами Руэрга, — нужно было преодолеть неприятие жителей этого края, утверждавших, что они освобождены от налогов на содержание войска; на эту Руэргскую хартию за апрель 1297 г. ссылались еще в XV в. Так, в 1304 г. «бароны, знать и прочие жители Овернского бальяжа» получили особую хартию — Хартию овернцам, равным образом предназначенную для того, чтобы признать финансовые льготы; король в ней гарантировал дворянам Оверни их права высшего суда, вплоть до права ношения оружия. Другие региональные хартии такого рода даровались, конечно, на таких же условиях.
Но это не все. То ли Филипп Красивый хотел заранее обеспечить себе поддержку со стороны знати в целом, то ли, что вероятней, вся знать, испытывая более сильное давление, чем когда-либо, требовала компенсаций через посредство своих «конфедераций», возможно, не исчезнувших со времен Людовика IX[53], только король издал довольно много ордонансов, где официально признавались привилегии знати в целом. В любом случае эти ордонансы были платой дворянам за покорность.
Еще при Филиппе Смелом были запрещены новые «признания» путем простого обещания верности, наносившие ущерб сеньорам; основополагающий акт Филиппа Красивого в 1287 г. четко определил необходимые условия действительности будущих «признаний», «дабы пресечь мошенничества и козни, на каковые сетовали подданные»: отныне никто не будет считаться «горожанином короля» [bourgeois du roi] (и не выйдет в этом качестве из-под юрисдикции своего сеньора), если на самом деле не живет в месте, на принадлежность к жителям которого претендует, и не выполнил некоторых формальностей. 13 марта 1302 г. ордонанс, вызванный к жизни «неоднократными жалобами», определил, что комиссары короля больше не будут эксплуатировать наследство внебрачных детей и иностранцев, которые умерли на землях сеньоров, имеющих право высшего суда, «в отсутствие противного обычая».
Великий ордонанс «ради реформирования королевства» за март 1303 г., обнародованный в критических обстоятельствах и много раз переиздававшийся (в частности, в 1309 г.), содержал статьи, включения которых, очевидно, потребовали сеньоры: в будущем король больше ничего не приобретет во фьефах и арьер-фьефах прелатов и баронов без их согласия, «кроме как в случае, относящемся к нашему королевскому праву»; запрет привлекать людей прелатов и баронов к королевскому суду, «кроме как в случае подсудности или в любом другом, рассмотрение какового причитается нам»; прелаты и бароны смогут наказывать на своих землях всех сержантов короля, совершивших уголовное преступление, «если оные сержанты не находились при исполнении обязанностей», а обладатели права высшего суда смогут следить за исполнением обязательств, заверенных королевской печатью; их люди будут апеллировать к своим сеньорам, по старинному обычаю, и т. д. В 1306 г. вновь разрешили судебный поединок, отмененный Людовиком IX: «Некогда мы запретили, ради общей выгоды королевства, войны всякого рода и все вызовы на поединок; но некоторые человекоубийства остались безнаказанными, потому что обвиняемых не удалось уличить путем следствия; поэтому мы смягчаем наш запрет...». 1 мая 1307 г. король велел сенешалю Тулузы прислать в центральный суд Парижа дела, рассмотренные в суде сенешальства, где как будто следовало вынести решение о поединке[54]. Что касается частных войн, то в 1309 г. Филипп Красивый писал Клименту V, что в его королевстве, «и особенно в Реймсской провинции», это зло, которое очень трудно искоренить. Когда королевский сержант из суда тулузского вигье уведомил графа Фуа об ордонансе, запрещающем частные войны во время войны короля с врагами королевства, граф сказал: «Я не подчинюсь, потому что у меня есть королевские грамоты, разрешающие мне воевать...».
В результате каких действий были сделаны все эти уступки? В точности это неизвестно, так как о поведении оппозиции в царствование Филиппа Красивого еще очень мало знают. Но результаты наводят на мысль, что недовольные предпринимали энергичные усилия. Несомненно, большинство компенсаций, какие им предоставлялись, были иллюзорными из-за оговорок, которыми власти сопровождали эти компенсации, используя тот же прием, что и при даровании хартий церквям; но все-таки некоторые из них выглядят довольно серьезными.