Гильом ле Мэр, епископ Анжерский, приглашенный, как и все прелаты христианского мира, на вселенский собор во Вьенне, записал свое «заключение» в таких выражениях: «Насчет тамплиеров есть два мнения: одни хотят немедленно уничтожить орден из-за возмущения, какое он вызвал в христианском мире, и потому что его заблуждения удостоверили две тысячи свидетелей; другие говорят, что надо позволить ордену представить свою защиту, потому что дурно отсекать столь благородный член церкви без предварительного обсуждения. Что ж! Со своей стороны я считаю, что наш государь папа, используя свои полномочия, должен ex officio [в силу занимаемой должности (лат.)] упразднить орден, который, насколько мог, создал христианскому имени дурную репутацию у неверных и побудил верующих поколебаться в прочности их веры».
Гильом ле Мэр высказал предвзятое мнение. Но если бы какой-то епископ, не столь рьяный роялист, честно захотел к началу процесса разобраться в деле, то вопрос о виновности ордена Храма встал бы перед его совестью в следующем виде.
Орден Храма обвиняли в том, что он весь разложился из-за нечестивых пристрастий. Согласно папским следственным вопросникам, включавшим до 127 пунктов, прежде всего ему вменяли в вину, что во время приема он требовал от своих неофитов различных оскорблений распятия, непристойных поцелуев и разрешал содомию. Священники, служа мессу, якобы намеренно не производили освящение гостии; они якобы не верили в силу причастия. Наконец, утверждалось, что тамплиеры поклоняются идолу (в форме человеческой головы) или коту; они якобы днем и ночью носили поверх рубах веревочки, заколдованные путем соприкосновения с этим идолом. Таковы были главные обвинения. Имелись и другие: якобы великий магистр и прочие сановники ордена, не будучи священниками, считали себя вправе отпускать братьям грехи[35]; имущество приобреталось дурными путями, милостыня подавалась плохо. В обвинительном заключении все эти преступления изображались требованиями тайного устава.
Само собой разумеется, что чиновники Филиппа Красивого провели во всех «Тамплях» Франции тщательные обыски в поисках компрометирующих предметов, то есть: 1) экземпляров тайного устава; 2) идолов; 3) еретических книг. Они нашли (у нас есть описи) только несколько благочестивых трудов и бухгалтерских книг; там и сям попадались экземпляры безупречного устава святого Бернара. В Париже Гильом Пидуа, ведавший секвестрованным имуществом, предъявил комиссарам инквизиции «женскую голову из позолоченного серебра, внутри которой находились фрагменты черепа, завернутые в ткань». Это был реликварий, какие встречались во многих церковных сокровищницах XIII в.; несомненно, в праздничные дни его выставляли для поклонения тамплиерам, и не исключено, что рыцари возлагали на него для освящения веревочки, или скапулярии, какими первоначальный устав велел им опоясываться в знак целомудрия; но тут не может быть речи ни об идоле, ни об идолопоклонстве, потому что верующие, и по сей день прикасающиеся четками к реликвиям, идолопоклонниками не считаются.
Итак, следствие не нашло ни одного материального документа, ни одного «немого свидетеля», компрометирующего орден[36]. Все доказательство зиждилось на устных свидетельствах.
Но показания, за которые обещают помиловать, сколь угодно многочисленные, теряют всякую ценность, если учитывать, что их вырвали с помощью инквизиционной процедуры. Решающее значение здесь имеют слова Эмери де Вилье-ле-Дюка: «Я признался бы, что убил Бога». Так что остается только рассмотреть факты, на которые ссылались судьи, с позиции здравого смысла.
Если бы тамплиеры на самом деле практиковали обряды и суеверия, какие им приписывали, они были бы сектантами, и в таком случае среди них, как в любых гетеродоксальных общинах, нашлись бы энтузиасты, которые бы провозглашали свою веру, испытывая от гонений мистическое наслаждение. Но ведь ни один тамплиер в течение процесса не стал упорствовать, отстаивая заблуждения этой мнимой секты. Все, кто признался в отречении и идолопоклонстве, попросили об отпущении грехов. Как ни странно, выходит, у еретического учения ордена Храма не нашлось ни одного мученика! Ведь сотни рыцарей и братьев-сержантов, погибших в муках в тюрьмах, от рук истязателей или на костре, не принесли себя в жертву за верования — они предпочли умереть, чем признаться, либо чем, сделав вынужденные признания, настаивать на своих показаниях. Предполагали, что тамплиеры были катарами; но катары, как и монтанисты в Азии в старину, страстно любили муки; даже во времена Климента V «дольчинисты» в Италии чувствовали, как их чудесно укрепляет многократное и исступленное повторение основ их учения. Палачи не замечали у тамплиеров ни сакрального наслаждения, ни ощущения триумфа. Все, что те претерпевали, они претерпевали за отрицание. Если бы тамплиеры действительно предавались бесчинствам, не только чудовищным, но и глупым, в каких их обвиняли, то все, кого допрашивали друг за другом и вынуждали сознаться, описывали бы эти бесчинства одинаково. Но если их показания согласовались, когда они говорили о законных церемониях ордена, то при описании мнимых кощунственных обрядов они, напротив, сильно расходились. Мишле, веривший в распутство ордена, очень верно заметил, «что отпирательства были идентичными, тогда как все признания различались в зависимости от конкретных обстоятельств»; он сделал отсюда вывод, «что об отпирательствах договаривались заранее, тогда как различие в признаниях придает им особую достоверность». Это как? Если тамплиеры были невиновны, их ответы на одни и те же вымышленные обвинения не могли не быть идентичны; если бы они были виновны, их признания равным образом должны были бы оказаться идентичными.
Неправдоподобность обвинений, жестокость следственной процедуры, противоречия в признаниях вполне могли встревожить судей, даже судей того времени. И какое сердце осталось бы спокойным, когда на суд являются люди, истерзанные следователями, когда они показывают свои раны, когда они заявляют о любви к церкви-гонительнице, кто бы выдержал все эти горестные подробности, отзвук которых, запечатленный нотариями большой комиссии, волнует и убеждает по сей день! Те, кто был заинтересован, чтобы на это дело не пролился свет, должны были любой ценой добиваться, чтобы публичные дебаты не состоялись ни в коем случае. И действительно, тот факт, что последним защитникам ордена заткнули рот на Вьеннском соборе, созванном, чтобы их выслушать, — это еще один аргумент в пользу тамплиеров.
История Вьеннского собора известна плохо. Но интриги короля Франции с целью выкрутить руки папе и добиться от собора нужного приговора угадываются. Климент V был склонен покончить с этим делом; по сообщению Альберико да Розате, он говорил: «Если орден не может быть уничтожен per viam justitiae [правосудным путем (лат.)], пусть он будет уничтожен per viam expedientiae [благодаря удачному стечению обстоятельств (лат.)], лишь бы наш дорогой сын король Франции не расстроился». Но он не чувствовал себя повелителем трехсот отцов собора, которые съехались; он был уверен лишь во французских епископах, а ведь епископы Германии, Арагона, Кастилии и Италии, почти все простившие тамплиеров в своих епархиальных округах, были склонны организовать обсуждение по всем правилам. В довершение неприятностей во Вьенне неожиданно появились девять рыцарей Храма как представители беглых тамплиеров, блуждавших в горах Лионской области; они прибыли «защищать» орден. Клименту пришлось арестовать этих злополучных защитников, не выслушав их, что было равносильно отмене защиты во второй раз, в нарушение законов. Иностранные прелаты возмутились. Тогда в окружении Филиппа Красивого поняли, что пришло время предъявлять ultima ratio [последний довод (лат.)] — силу. Из Лиона, откуда король следил за собором и где он созвал новое собрание прелатов, знати и общин королевства «в защиту католической веры», он в марте 1312 г. с армией двинулся во Вьенн. Он сел рядом с папой. Последний, воспрянув духом, поспешил обнародовать перед отцами собора буллу, текст которой он составил совместно с королевскими советниками.
Это была булла «Vox in excelso» от 3 апреля 1312 г.; папа признавал, что доказательств, которые бы оправдывали каноническое осуждение ордена, нет; но он счел, что орден тем не менее обесчещен, что он ненавистен королю Франции, что никто не «захотел» взять на себя его защиту, что его имущество расточается и все более будет расточаться, к большому ущербу для Святой земли, во время процесса, исход которого нельзя предвидеть; это делало необходимым принятие временного решения. Поэтому он упразднял орден Храма — не посредством «окончательного приговора», а временно, посредством апостольского постановления, «с одобрения священного собора». Так погиб орден Храма, упраздненный, не осужденный, не оказавший сопротивления своим убийцам.
Тамплиеры Франции не совершили ни малейшего поползновения воспользоваться своим оружием. Разве это не еще одно доказательство послушности этих людей, которых историки Нового времени, всеми силами стремясь оправдать вопиющий отказ от правосудия, бездоказательно обвинили в том, что те якобы создали государство в государстве и поставили под угрозу единство французской монархии?