Оба процесса шли параллельно с осени 1308 г. во всем христианском мире. Повсюду, до самых дальних земель Ахеи, Балеарских островов и Сардинии, создавались епископские суды, чтобы изучать личные дела тамплиеров. Европейский епископат был занят этим до самой весны 1310 г. В то же время начался процесс против ордена: 9 августа 1309 г. папская комиссия, собравшаяся в аббатстве Сент-Женевьев в Париже, оповестила, что сформирована и готова заслушивать свидетельства всех. Но советники короля смотрели с недоверием на это сообщество умеренных, сравнительно независимых людей, подстрахованное авторитетом Святого престола, враждебно относившееся к допросам с пристрастием. Похоже, они намеревались оставлять ему свободу действий только при гарантии, что сохранят над ним контроль. В реальности судебные заседания начались только 26 ноября. Из протоколов этих заседаний наглядней всего можно понять душевное состояние «бедных рыцарей Храма» с их прискорбной наивностью, которые впервые после ареста были почти свободны, получив возможность общаться со внешне доброжелательными собеседниками, не опасаясь в любой момент кандалов и дыбы, воронки и жаровни.
Первое заседание, 26 ноября, было отмечено характерной сценой. В тот день комиссары, сидевшие в комнате епископства Парижского, за aula episcopalis [епископским залом (лат.)], выслушали великого магистра Жака де Моле по его просьбе. Его спросили, хочет ли он «защищать орден», считает ли его виновным или нет. «Я не столь мудр, — ответил он, — как следовало бы; однако я готов защищать орден всеми силами и был бы весьма низким человеком, если бы не сделал этого, получив от него столько благ и почестей. Но мне трудно защищать его должным образом в положении, в каком я нахожусь, — будучи пленником папы и короля, не имея и четырех денье, которые мог бы потратить по своей воле! Поэтому я прошу помощи и совета, ибо хочу, чтобы истина выяснилась, и не только у самих тамплиеров, но и у королей, князей, прелатов и баронов, хотя, признаю, члены ордена не раз бывали слишком непреклонны по отношению к некоторым прелатам, отстаивая свои права[34]. Я полагаюсь на свидетельства этих достойных людей». Комиссары, несколько изумленные, немедленно выказали дух, какой ими руководил, двуличную пристрастность: «Осторожней, задумайтесь, вспомните о признаниях, какие вы уже сделали! Мы готовы выслушать вас, если вы настаиваете на том, чтобы защищать орден, и предоставить вам отсрочку, если вы хотите размышлять дальше. Мы только напоминаем вам, что по вопросам ереси и веры судебные дела ведут просто, de plano [не внося в заседание (лат.)] и без спора адвокатов». Они явно не хотели, чтобы Моле выступил защитником ордена. Видя, что их призывы к осмотрительности заставили его колебаться, они велели зачитать ему и перевести на разговорный язык пять-шесть официальных документов, в том числе список признаний, которые уполномоченные римской курии ранее услышали или утверждали, что услышали из его уст в период второй встречи в Пуатье. Во время этого чтения Моле проявлял признаки сильного удивления и дважды перекрестился, сказав: «Если господа комиссары слышали некоторые слова, видимо, им эти слова говорили на ухо». — «Мы здесь не затем, чтобы принимать вызовы на поединок». — «Я имел в виду не это, но дай Бог, чтобы здесь соблюли обычай сарацин, которые отрубают голову порочному человеку, раскалывая ее посредине». — «Вспомните, — бросил один из комиссаров, не отвечая на эту реплику, — что упорствующих римская церковь передает светской руке». Моле, у которого аргументы кончились, посмотрел в глубь зала. Он заметил там рыцаря французского короля — Гильома де Плезиана, помощника Ногаре, явившегося сюда без согласия комиссаров, чтобы держать под контролем их расследование и добычу своего господина. Моле попросил его о беседе с глазу на глаз. «Вы знаете, как я вас люблю! — сказал Гильом. — Мы оба рыцари. Я не хочу, чтобы вы безрассудно погубили себя». И нерешительный тамплиер, обманутый этими лживыми заверениями, ответил: «Я хорошо понимаю, что, не подумав, мог бы оказаться в опасности». После этого он попросил комиссию об отсрочке на двенадцать дней. Комиссары с удовольствием предоставили бы и больший срок, убежденные, что чем больше времени будет у людей короля на то, чтобы обработать узника, тем верней эти люди подавят его волю.
Через несколько дней великий магистр вновь предстал перед следователями, почти сломленный. Для начала он поблагодарил комиссию за отсрочку, которую она ему предоставила. После этого ему вновь задали вопрос: «Вы хотите защищать орден?» — «Я, — сказал он, — бедный неграмотный рыцарь. В одном из апостольских посланий, зачитанных мне на днях, я услышал, что государь папа намерен судить меня, вместе с несколькими сановниками ордена, собственным судом. В том состоянии, в каком я нахожусь, я предпочитаю воздержаться. Я явлюсь пред лицом папы, когда папе будет угодно. Но прошу вас сообщить ему, что, будучи смертным и уверенным только в настоящем мгновении, я желал бы, чтобы он соблаговолил выслушать меня как можно скорей. Только тогда я скажу то, что мог бы сказать ради чести Христа и церкви». Казалось, этот ответ значит, что все закончено; но, когда великий магистр уже уходил, он вдруг не выдержал — остановился и повернулся к суду: «Тем не менее, чтобы очистить совесть, хочу сказать об ордене три вещи: во-первых, я не знаю религии [ордена], где капеллы и церкви были бы украшены прекрасней, чем в ордене Храма; разве что в соборах происходят более богатые богослужения. Во-вторых, я не знаю религии, где щедрей бы подавали милостыню, ибо во всех домах ордена ее подают трижды в неделю любому, кто попросит. В-третьих, нет людей, проливших столько крови за христианскую веру, сколько ее пролили тамплиеры, и которых бы более страшились неверные. При Мансуре граф д'Артуа поставил тамплиеров в авангард и положился на них». — Тут его прервали: «Все это никак не служит спасению, если нет веры». — «Это правда, — сказал Моле, — но я верую в Бога, в Бога в трех лицах, признаю всю католическую веру, unus Deus, una fides, una ecclesia [один Бог, одна вера, одна церковь (лат.)]. Я верю, что душа будет отделена от тела, что злого отличат от доброго и что мы узнаем всю истину о том, что происходит здесь». Тут уже бесцеремонно взял слово Гильом де Ногаре, канцлер короля, находившийся в зале: «В хрониках, находящихся в Сен-Дени, — сказал он, — написано, что во времена Саладина, султана Вавилонского, магистр ордена Храма принес оммаж означенному Саладину и что тот же султан, узнав о великом поражении людей Храма, во всеуслышание сказал: это произошло в наказание им за постыдный порок и за нарушение закона». Странный документ, выявляющий духовный облик того, кто им пользуется! Моле был ошеломлен: «Я никогда не слышал о таком, — ответил он. — Я только знаю, что, когда я был за морем, при магистре брате Гильоме де Божё, я и несколько тамплиеров, молодые и жаждавшие подвигов, роптали на магистра, потому что он заключил с султаном перемирие. Но потом мы вполне поняли, что он не мог поступить иначе». Поскольку заседание бессмысленно затянулось, Моле прервал его, смиренно попросив комиссаров позволить ему выслушать мессу и пообщаться со своими капелланами.
Такое разрешение было ему дано. Его похвалили за благочестие.
Есть и еще несколько показаний, столь же интересных, как и эти. Когда мы читаем материалы «процесса», перед нашими глазами проходят самые разные люди: простаки, осторожные, краснобаи, трусы, искренние, экзальтированные. Заметно, как несчастные трепещут, лгут, прибегают к жалким уловкам или откровенно негодуют, заливаются слезами.
Самые наивные, не замечая за спинами комиссаров Ногаре или Плезиана, стороживших их, полагали, что пришло время для откровенности. К таким принадлежал брат Понсар де Жизи. В порыве доверчивости он заявил: то, что признал он сам и другие братья перед инквизиторами, было ложью, которую их заставили произнести. «Вас пытали?» — «Да, три месяца до моего признания мне связывали руки за спиной так крепко, что кровь выступала из-под ногтей, и опускали меня в ров, привязав к веревке. Если меня еще подвергнут подобным пыткам, я отрекусь от всего, что говорю сейчас, я скажу все, что захотят. Я готов терпеть мучения, лишь бы они были недолгими; пусть мне отрубят голову, пусть меня сварят во имя ордена, но я не могу выносить затянутые мучения, каким больше двух лет меня подвергали в тюрьме». Здесь, как и на заседаниях с участием Жака де Моле, вмешался человек короля; он зачитал донос на орден Храма, когда-то написанный тем же Понсаром де Жизи по собственной воле. «Признаю, — сказал обвиняемый, — я написал эту записку; но в тот день я был возмущен орденом, меня оскорбил казначей Храма». Уходя, он воскликнул: «Я очень боюсь, что мне ухудшат условия заключения, потому что я желаю защищать орден».
Ту же позицию, что и он, заняли сотни тамплиеров, но еще более мужественно и чаще всего без громких фраз: «Я хочу защищать орден; я не знаю о нем ничего дурного». К 28 марта 1310 г. защитниками Храма стали 546 тамплиеров, интернированных в Париже. Чтобы они назначили уполномоченных, комиссия с 31 марта 1310 г. разослала своих нотариев в каждый дом, где их держали в заключении: в дом Гильома де ла Юша, на улицу Ле-Марше-Палю, в Тампль, во дворец графа Савойского, в аббатство Сент-Женевьев, в аббатство Сен-Маглуар и т. д. Все узники, по свидетельству нотариев, вновь заявили о невиновности своего ордена. Некоторые подали длинные прошения, личные, коллективные. Брат Эли Эмери вручил писцам из комиссии, попросив исправить варваризмы, гомелию, начинавшуюся так: «О Мария, звезда моря, приведи нас в порт спасения!» — отрывки из требника и литаний, записанные беднягой в часы тревог. Записка, представленная 3 апреля комиссарам Жаном Монреальским от имени многих братьев, — это защитная речь, которая выдает смятение обвиняемых, самым причудливым образом сочетая превосходные и инфантильные аргументы: «В церквях ордена Храма самым высоким алтарем всегда был алтарь Богоматери. По большим праздникам тамплиеры устраивали весьма красивые процессии. Тамплиеры были казначеями или альмонариями при нашем государе короле Франции и при других королях: разве те избрали бы их, если бы орден Храма был виновен?... Шипы венца Спасителя, расцветшие на страстную пятницу в руках капелланов ордена Храма, не расцвели бы, если бы братья были виновны... Более двадцати тысяч братьев пали за морем за веру Господню. Мы готовы сражаться со всеми противниками ордена Храма, за исключением людей нашего государя короля и нашего государя папы». Уполномоченные, избранные с общего согласия 546 братьями, подытожили все эти частные записки, объединив их в большое вступительное обращение — прекрасный образец красноречия, простой, сильный и логичный текст, который они 7 апреля передали комиссии.
Таким образом, весной 1310 г. казалось, что дело тамплиеров может завершиться благоприятно для них. Орден нашел в Париже массу защитников, которых представляли законные уполномоченные. Тем, кто хотел скрыть истину, надо было срочно действовать. Они начали действовать, и ничего более постыдного, чем прием, к которому они прибегли, они прежде еще не придумывали. Тем, что процессы против ордена и против частных лиц шли параллельно, а судьи в процессе против частных лиц в Париже были у них в полном подчинении, они воспользовались, чтобы до смерти запугать свидетелей процесса против ордена. Судить частных лиц в епископстве Парижском полагалось, согласно папским посланиям, провинциальному собору, который возглавлял архиепископ Сансский, он же митрополит Парижа. А ведь архиепископ Сансский приходился братом одному из главных королевских министров — Ангеррану де Мариньи.
Он созвал в Париже собор своей провинции. Этот инквизиционный суд имел право выносить приговоры, не заслушивая обвиняемых, и немедленно приводить их в исполнение. Уполномоченные узников поняли, какую страшную угрозу влечет внезапный созыв этого собрания. 10 мая они оповестили об этом папскую комиссию. Но председатель комиссии, архиепископ Нарбоннский, едва они сообщили о задуманном посягательстве, удалился, заявив, что «должен выслушать или отслужить мессу». Другие комиссары смогли только ответить: «Мы вам сочувствуем всем сердцем; но архиепископ Сансский имеет законное право возбуждать дела против частных лиц; мы ничего не можем поделать».
12 мая они робко попытались остановить занесенную длань провинциального собора, направив ему очень рассудительное, очень сдержанное послание; но, как они и предвидели, их вмешательство оказалось бесполезным. В тот же день пятьдесят четыре тамплиера, которые, сделав признания, потом вызвались защищать орден, были осуждены архиепископом Сансским и его викарными епископами как повторно впавшие в ересь, посажены на телеги и публично сожжены между Венсенским лесом и Мулен-а-Ван в Париже, за Сент-Антуанскими воротами. «Они переносили страдания, — пишет хронист того времени, — со стойкостью, навлекавшей на их души сильную угрозу проклятия, ибо тем самым внушали невежественному народу мысль, что невиновны».
Все было кончено — ни малейших иллюзий о свободе защиты ордена питать было больше нельзя. Двое избранных уполномоченных из четырех исчезли. Тем не менее 13 мая комиссия продолжила ироническую комедию заседаний в капелле Сент-Элуа. Но после предшествующего дня кое-что изменилось. Появление первого свидетеля, которого ввели, оказалось волнующим.
Это был рыцарь из Лангрской епархии Эмери де Вилье-ле-Дюк, в возрасте за пятьдесят, двадцать восемь лет как тамплиер. Когда ему читали обвинительные акты, он перебивал, «бледнея и словно ужасаясь», уверяя, что, если он лжет, пусть, скоропостижно скончавшись, отправится прямо в ад, бил себя кулаками в грудь, воздевал руки к алтарю и падал на колени. «Я признал, — сказал он, — отдельные пункты из-за пыток, каким меня подвергали Гильом де Марсильи и Гуго де ла Сель, рыцари короля; но все это была ложь. Вчера я видел, как пятьдесят четыре моих брата в фургонах ехали на костер, потому что не захотели признать наших мнимых заблуждений; я подумал, что никогда не мог бы вынести страха перед костром. Я бы признался во всем, я чувствую; я признался бы, что убил Бога, если бы захотели». И он умолял комиссаров и нотариев не повторять то, что он только что сказал, его стражам, боясь, как бы не сожгли и его. Эти трагические показания произвели достаточно сильное впечатление на людей папы, чтобы они решили временно прервать заседания. Они возобновили свою деятельность, ставшую отныне чистой фикцией, только через полгода перерыва и лишь для проформы. Все свидетели, заслушанные с декабря 1310 г., были тамплиерами, которых провинциальные соборы вернули в лоно церкви, то есть покорившимися, которые представали «без плаща и с бритой бородой». Когда следствие наконец было завершено, его материалы в двух экземплярах послали для сведения отцам предстоящего Вьеннского собора. Они составили 219 листов, заполненных убористыми записями.
Вьеннский собор, несколько раз переносившийся, в конечном счете был назначен на октябрь 1311 г. Климент V использовал месяцы, остававшиеся до его начала, чтобы собрать огромный арсенал доказательств преступлений людей, которых осудил заранее. Он знал, что в Европе обычно говорят: «Все тамплиеры везде отвергли обвинения, кроме тех, кто был в кулаке у французского короля». С этими слухами надо было покончить; для этого он и составил тогда буллы, призывавшие королей Англии и Арагона прибегнуть к пыткам вопреки местным обычаям их королевств, запрещавших эту процедуру. Приказы применить пытки были в последний момент направлены также на Кипр и в Португалию. В связи с этим была пролита новая кровь мучеников. У нас есть донесение о пытках, примененных в августе и сентябре 1311 г. епископом Нимским и архиепископом Пизанским; впрочем, эти прелаты послали папе только приятные ему показания — о свидетельствах тех, кто проявил упорство, они умолчали.