Зухра каждый день встаёт рано, когда её муж-мулла уходит в мечеть, доит корову и с соседкой отправляет её в луга, потом ставит самовар и ждёт муллу к чаю; иногда, истопив слегка печь, готовит к его возвращению блины или что-нибудь подобное. Бывает, что вместе с муллой они садятся в повозку мужика, который приехал пригласить их к какому-нибудь баю из его махалли на завтрак. Там, попив чаю с пшёнными блинами и кабартмой (лепёшками), они, помывшись в бане, а заодно и пообедав, к полудню возвращаются домой. А когда не нужно ни к кому идти, супруги долго сидят у самовара, ведут разговоры о том, что на будущий год надо построить второй дом, обсуждают, где лучше всего поставить баню, и даже спорят по этому поводу. Случается и так: муллы после полуденного намаза отправляются к кому-то на обед, а чуть позже лошадь прибывает и за остазбике. В такие дни в обед они не видятся. Вечером Зухра ждёт своего муллу после ахшама с готовым супом, а если днём обед был обильный, встречает его с кипящим самоваром. Халим сразу же садится пить чай, не снимая чалму и чапан, и рассказывает, кого видел в течение дня, с кем беседовал, сообщает новости. Зухра тоже делится с ним, как провела день. Иногда Зухра, приготовив постель, ждёт своего муллу ко сну, а он приводит после ясту кого-нибудь из прихожан и сидит с гостем у кипящего самовара до полуночи. Изредка случается, что он целый день ходит по домам, обедает, ужинает вне дома, заставляя Зухру с нетерпением ждать его, и, отслужив последний намаз, заходит к кому-нибудь на чай. Бывает, что он возвращается после ясту, неся в руках сахарный ярко-красный внутри арбуз, и они коротают вечер, лакомясь.

Так и катилась череда похожих друг на друга дней. И Халим, и Зухра всё больше и больше привыкали к новой жизни. Зухра помнила уже многих женщин по именам, знала, где живут прихожане побогаче, знала даже имена живущей поблизости детворы.

Зухра не только ходила в гости и занималась домом, она ещё присматривала за птицей. Более двадцати кур, полученных в тот памятный день в подарок, она постоянно пересчитывала и следила за тем, чтобы не разбегались. Хохлаткам, которые имели такую скверную привычку, она связывала шнурком лапки или прилаживала к ним лапти, чтобы не могли далеко уйти; гусей и уток, которые жили у неё под клетью, кормила, ставила им миски с водой.

Халим тоже при случае не забывал попросить едущих на базар купить то пахталку, то горшок, то ведро. А перед тем как приобрести что-нибудь существенное, они советовались и даже спорили иногда, но, в конце концов, сходились на том, что купят вещь того цвета, какой нравился Зухре, и того качества, какого хотел Халим. Получив покупку, они тщательно осматривали её, интересуясь каждой мелочью, обращая внимание на прочность и цвет. Радовались всему – будь то сковородник, блюдо или ложки. Эти вещи им обоим были особенно дороги и выделялись из числа прочей утвари, доставшейся от родителей. Они вызывали у молодой четы какие-то нежные чувства, наполняли жизнь удовольствием и были милы им. Дом обрастал утварью, и они знали каждый предмет в отдельности и все вкупе.

Оставшись дома одна, Зухра часто говорила с вещами. Увидев палас Халима, которым он пользовался ещё в медресе, восклицала:

– О, бедняжка, как же ты запылился. Сейчас, сейчас я вытрясу тебя! – С этими словами она осторожно сворачивала его и, вынеся во двор, вытрясала. Видя, что узоры стали ярче, говорила:

– Вот и хорошо, а то стыдно было смотреть, – и возвращала палас на сундук.

Увидев чашку, ручку которой сломал ребёнок (мать приводила его к остазбике для заговора), она спрашивала:

– Ну что, небось, стыдно тебе среди подружек? Ну, ничего, не горюй! Вот отнесу тебя старушке-соседке, она и склеит, – утешала она чашку.

А уж с гусями да курами разговаривала по-настоящему. Они отвечали ей. Кур она называла именами старух, мальчишек и мужчин своего аула.

– Эй, Галяви, – говорила она, – иди сюда! А ты, Тами, яйцо снесла сегодня? Как поживаешь, старушка Латифа?

Она научила кур приседать, когда приближалась к ним, и ласково гладила их перья. Она не боялась гусака, который, шипя и вытягивая шею, норовил ущипнуть, и гладила его тоже, проводя ладонью по голове и вдоль длинной шеи, мало-помалу приручая задиру.

В дни, когда приходилось подолгу гостить у прихожан, она прибегала к своим курам, гусям, уткам, волнуясь, не случилось ли с ними чего-нибудь, и вся эта братия поднимала базар, встречая её квохтаньем, кряканьем и гоготанием, каждая птица на свой манер спешила выразить Зухре свою радость.

Иногда она заставала Халима сидящим у самовара, который сам же поставил, и пьющим чай с густыми сливками. На вопрос: «Откуда сливки?» Халим плутовато улыбался (даже усы выдавали его обман) и называл женщину, которая, якобы, принесла их. Однако, выйдя в чулан за хлебом или ещё за чем-то, Зухра видела, что один горшок лежит с отбитым краем посреди чулана, и молоко из него пролилось на пол. В прочих горшках кто-то хорошо поработал ложкой, проверяя, собрались ли сливки, а крышки вернуть на место забыл.

– Ах ты обманщик, всё молоко моё перемешал! – восклицала она беззлобно, и Халима это нисколько не обижало.

Так дни проходили за днями. Промелькнуло уже три недели, как Зухра поселилась в доме мужа. Родителей не забывала ни на миг. Когда приходилось есть что-нибудь вкусное, Зухра думала: «Это любимое кушанье отца, а это мама всегда ест с удовольствием». Тем не менее, она не досаждала мужу, говоря: «Ах, как маму хочется увидеть! Интересно, чем теперь отец занимается? Ты до сих пор не собрался свозить меня к ним! Не стану ждать тебя, поеду одна! Может, к себе пригласим их, а?» Она не упрекала Халима, но в душе всё время ждала, что родители сами приедут к ним, или муж догадается послать за ними.

Однажды утром она проснулась раньше Халима. Солнце ещё не взошло, заря только начала заниматься, и комната была погружена в полумрак. Вещи казались больше обычного и приняли какие-то удивительные очертания. Одежда на вешалке была похожа на живых людей, гора подушек на сундуке напоминала мельницу. Зухра смотрела на всё это и думала о себе, перебирая в уме каждый день своей замужней жизни – с первого дня до настоящего момента, когда она лежит с Халимом на одной перине. Мысли на этом оборвались, дальше думать было не о чем. Внезапно она вспомнила гуся в отцовском доме. Захотелось сейчас же, немедленно увидеть эту птицу. Ей нужно было обнять его, слышать, как он с криком «Га! Га!» приходит к двери и зовёт её. Она думала о том, что нужно сделать, чтобы желание исполнилось. Не успела додумать, как в душе с ещё большей силой вспыхнуло желание увидеть мельницу Акми-бабая, которая много лет машет на околице аула своими пятью крыльями. Сердце сжалось от тоски – так хотелось слышать, как скрипит мельница, будто стонет от старости, видеть пять её крыльев, которые почему-то напоминали ей неверные шаги хромого человека, и всё это казалось таким красивым! Без этой мельницы жизнь её была неполной. Потом она вспомнила ручей, представила себе улицы аула, родной дом, родителей. «Теперь отец, наверное, готовится к намазу, – подумалось ей. – Нет, скорее, он уж давно в мечети, шепчет свои молитвы…»

На этом месте мысли её прервались – проснулся Халим.

Каждый раз, просыпаясь, он видел Зухру спящей. Сегодня, к его удивлению, её глаза были открыты.

– Что с тобой? – спросил он с беспокойством. – Уж не заболела ли?

– Нет, – улыбнулась Зухра, – просто вспомнила своих. Отец теперь, наверное, творит намаз, мама свершает омовение, – сказала она.

Халим погладил её по голове и, смеясь, сказал:

– Ну, конечно, корова, небось, мычит, а гусь гогочет!

– Нет, в самом деле, я очень, очень хочу увидеть своего гуся, так соскучилась по нему! И как он там без меня? Ведь только я кормила его. Хорошо, если не умер с голоду.

Халим посмеялся над Зухрой – какой же она ещё ребёнок! – принял омовение и пошёл в мечеть.

Читая вслед за «Альхамде» длинную суру, он думал о Зухре и решил сегодня же, сразу после чая, отвезти её к родителям. Выходя из мечети, он обратился к одному из стариков:

– Халиль-абзы, мы с остазбике хотели съездить сегодня к хазрату. Не одолжишь ли лошадь?

Получив согласие, он попросил через часок подать лошадь к крыльцу своего дома и пошёл к Зухре. За чаем он нарочно умолчал о том, что задумал, и принялся собирать вещи.

– Куда это ты собираешься? – спросила Зухра.

– Да так, решил прибрать, чтоб не валялись где попало, – ответил он.

После чая он пошёл, якобы, в клеть, чтобы взглянуть на припасы, а сам вышел из ворот и направился к соседке Фахренисе-абыстай, попросил её присмотреть за домом, пока их не будет. Та обещала.

Он часто смотрел в окно, поглаживая усы. Зухра решила, что он ждёт кого-то, и спросила:

– Что случилось? К тебе кто-то должен прийти?

Халим ответил:

– Нет, никого не жду.

Но вот у ворот остановилась лошадь.

– Вон, на обед тебя звать приехали, – сказала Зухра.

Но парнишка, правивший лошадью, ввёл её во двор и развернул головой к воротам. Вслед за этим соседка вышла из дома и направилась к ним. Только тут Халим сказал:

– Одевайся, едем к твоим!

От радости Зухра растерялась и не знала, что делать. Потом вдруг бросилась с неслыханной резвостью носиться по дому, собирая в котомку вещи.

– Какой же гостинец мы повезём? У нас ничего нет. Надо было сказать, я бы с вечера тесто затеяла!

Халим признался, что придумал это только во время намаза, и она согласилась ехать без гостинцев.

Вскоре, оставив дом на Фахренису-абыстай, Халим с Зухрой уже ехали в гости.