Настала осень. Выпал первый снег, которого так ждут охотники. У мальчишек в ауле дел не осталось. Родители в эту пору обычно отправляют их в медресе, чтобы не путались под ногами. Выполняя пожелание паствы, муллы, посоветовавшись, открыли медресе.

К прежним обязанностям Халима добавилась новая – давать мальчишкам уроки по книгам «Кырык хадис», «Фазаилешшехур», «Тухфательмулюк». В первый день он начал урок, сидя в углу медресе, который сам же спалил когда-то и развалил печь, чтобы перебраться в город. Он живо представил себя шакирдом, вспомнил, как поджигал медресе, – всё пронеслось перед глазами. Во время урока он с улыбкой оглядывал обуглившиеся стены, покрытый копотью потолок. Вид у медресе был неважный. В ближайшую же пятницу он обратился к пастве с предложением:

– Джамагат, медресе в плохом состоянии, надо бы привести в порядок.

Народ подхватил его слова:

– Да, да, мулла прав! Вон в ауле Урта какое медресе – любо поглядеть!

Однако, выйдя из мечети, все тут же забыли о медресе. После о ремонте его никто и словом не обмолвился. Халим попробовал было напомнить, но толку из этого не вышло. Хотя народ махалли и любил Халима, затею его считал пустой тратой сил и средств. Даже те, кто в глаза поддакивал, за глаза посмеивался над ним. Да и как не смеяться? Стоит целёхонькое медресе – нигде не течёт, не дует, – а тут вдруг иди, подправляй его! А ещё лучше – строй заново! Ничего, сойдёт и так! Самое место, чтоб огольцам дурака валять, ведь только прикидываются, будто учатся. Но прежде чем хвататься за книгу, пусть стойла за коровой да лошадью почистят и матери воды натаскают. Да и для ночёвок детворе дом этот вполне годится.

Халим вначале не понимал их, но потом до него дошло. И решил он, что летом сам построит медресе, ну а пока придётся учить в старом.

У Зухры, как и у Халима, дел тоже прибавилось – она начала заниматься с девочками. В её небольшой дом ежедневно с утра набивалось по двадцать-тридцать учениц. Так она тоже вносила свой вклад в просвещение аула, занимаясь по книгам: «Иман шарты», «Бадавам», «Ахыр заман», «Фазаилешшехур».

Пока молодой мулла со своей юной остазбике трудились на ниве просвещения, жизнь не стояла на месте: кому положено было умереть, умирали, а молодой мулла получал заупокойные деньги; кому положено было родиться, рождались, и тогда мулла с остазбике ходили на праздники младенцев. Старушки болели, мулла творил обряды заговоров и нашёптываний и за это получал тоже. Свекрови приходили к мулле с тазами, полными муки, чтобы пожаловаться на снох, а заодно уж и на сыновей, и тем самым отвести немного душу; снохи же приходили с жалобами на свекровей и приносили молодому мулле полотенца, а жене его – шерсть, которую пряли своими руками. Женщин угощали чаем.

Хотя между Халимом и старым хазратом установились равные взаимоотношения, и Зухра при случае всегда с уважением относилась к жене старого муллы, уступала ей дорогу на меджлисах и просила помолиться за себя, неприязнь между муллами – старым и молодым – всё же была. Хотя отношения их никак не задевали интересы Фахруллы-хазрата, народ аула распался на три части. Кто-то, любя старого хазрата, косо поглядывал на Халима и Фахруллу-хазрата; кто-то защищал Фахруллу-хазрата и пел с его голоса; были и такие, кто превозносил Халима. Неприязнь между муллами была незначительной, но она заметно возрастала, если на обед приглашали только старого хазрата, а Халима не приглашали, или наоборот, приглашали Халима, а старого хазрата не приглашали. Иногда зван бывал один лишь Фахрулла-хазрат, а двое других мулл такой чести удостоены не были. Само собою, положение усугубляли сплетни иных женщин и их мужей. Между женщинами возникали даже ссоры на этой почве, тогда как мужики вели себя сдержанней. Несмотря на то, что Фахрулла-хазрат всё ещё продолжал строчить на Халима доносы, а во время меджлисов нередко задирал его, он, как ни в чём не бывало, ходил к Халиму в гости и принимал молодого муллу у себя. И старый хазрат, которому не нравилось, как махалля щедро одаривает Халима, всё же держал себя в руках, потому что терпеть не мог ссор. И Халим, зная слабости хазрата, всякий раз во время чтения Корана, обряда бракосочетания или при проводах покойников обращался к нему за одобрением, подчёркивая уважительное своё отношение: «Что скажет хазрат?» И без согласия старика к делу не приступал.

Так, определяя свои непростые отношения с сельчанами и другим муллой, Халим видел, что в ближайшем году ему не удастся привести в порядок медресе, выполнить давний свой долг, который висел над ним ещё с тех пор, когда он был шакирдом.

Халим приступил к обучению Зухры морфологии и синтаксису арабского языка. В свободное время он брал в руки книги, желая приумножить свои знания.

Девочке, выросшей среди коров, овец, цыплят и птиц, разум которой не был вывихнут премудростями, наподобие: «Почему это началось с „бадана“, а не просто с „дана“?» – вопрос показался шуткой. Она с улыбкой смотрела на мужа, но Халим был вполне серьёзен. Поскольку сам он начинал с этого, был уверен, что другого способа обучения не существует. На её удивление он просто не обращал внимания.

Хотя Зухре и не нравились эти бессмысленные неблагозвучные слова, она старательно училась, желая быть лучшей остазбике. Однако не прошло и недели, не успела она освоить эти «Зарип барузан чист барузан фагыйль», как во время обеда вдруг почувствовала сильный приступ тошноты. Она едва успела добежать до таза. От сильной рвоты у бедняжки чуть глаза не вылезли из орбит. Перепуганный Халим предположил:

– Наверное, таракан попал в суп! – и поругал её за это.

Зухра вернулась на место, однако новый приступ рвоты заставил его усомниться в верности такого предположения. Он написал на тарелке шафраном слова заклинания и дал ей выпить. Зухра как будто немного успокоилась, однако утром, едва взглянув на пищу, она вновь почувствовала приступ тошноты. Суп ей был отвратителен, как адская еда. Она заменила суп молоком и катыком, но уже через два дня не могла видеть их тоже. Теперь единственной её пищей был чай. Но потом она стала отказываться и от чая. Организм Зухры не принимал и его. «Наверное, у меня лопнул желчный пузырь», – подумала она.

Зухра перестала есть вообще. Её продолжало рвать, она худела на глазах. Халим боялся за неё. Подумав, что харарат[18] возобладал в её теле, он попробовал дать ей мятных конфет. Поскольку пользы от них не было, предположил, что в теле жены стало слишком много борудата[19], и попытался напоить её горячим отваром душицы. Зухру продолжало тошнить, и она ничего не в состоянии была проглотить. Он приготовил отвар из сушёной малины, пошептал над ним заговор и, добавив мёду, протянул ей. Всё было напрасно, Зухре лучше не становилось. Халим пошептал над ней молитвы, рылся в книгах, пытаясь отыскать рецепты учёных, которые советовали применять специальные заклинания против той или иной болезни, – делал всё, чему его учили. Написал на бумаге заклинание, которое – он свято верил в это – помогает от семидесяти недугов, и положил ей в карман. Зухра передвигалась на собственных ногах и была с виду похожа на здорового человека, но отвращение к любой пище продолжало мучить её.

Уважая старого хазрата, Халим решил показать Зухру ему. К окончанию ясту он велел жене поставить самовар. За чаем объяснил хазрату, в чём дело.

– Уж не навредила ли ей нечистая сила? – предположил хазрат и через занавеску пошептал молодой женщине заговор.

Просидев весь вечер за самоваром и обсудив многое, они снова вернулись к недугу Зухры.

– Мулла Халим, – сказал хазрат, – а не ждёт ли ваша жена ребёнка? Ведь в этом случае обычно всё так и происходит.

Эти слова будто пробудили Халима и Зухру ото сна. Супруги проговорили всю ночь, всё ещё сомневаясь, что догадка хазрата верна, однако приезд родителей Зухры всё поставил на место. Стало ясно, что болезнь Зухры вовсе не имеет отношения к избытку тепла или холода в её теле и заговоры воздействовать на неё никак не могут, потому что происходящее с ней было делом естественным, вызванным стремлением людей оставить после себя потомство, чтобы род человеческий не прекратил своего существования.

Событие это, хотя и убедило, что здоровью Зухры ничто не угрожает, круто изменило их жизнь. Занятия арабской грамматикой пришлось прекратить. Выезды Зухры на обеды стали редки. Она по-прежнему ничего не могла взять в рот, даже видеть съестное было для неё мукой. А ведь она так любила вкусно поесть.

У Халима дел, связанных с махаллёй, прибавилось, так что на чтение книг времени оставалось мало. К тому же логика, а также прочие книжные премудрости в ауле оказались лишними, а потому знания Халима, словно никому не нужное оружие, мало-помалу ржавели и рассыпались в пыль. Рождение ребёнка, воспитанием которого предстояло заняться в недалёком будущем, вынуждало спешить со строительством второго дома. Многочисленные заботы и волнения, наслаиваясь друг на друга, всё глубже затягивали муллу в болото презренных житейских нужд. Его лучшие намерения как-то своими силами восстановить медресе отступали всё дальше на второй, а то и на третий план.

С приходом весны, поры никахов и свадеб, он стал думать, как бы ему побольше заработать. В голове кружились мысли о хлебе в амбаре, о шкурах на предстоящих праздниках, о положенных мулле фитыр-подаяниях. Надо было скопить деньги на строительство второго дома, на баню, на покупку лошади, хотелось также привести в порядок усадьбу. Но вот и праздники прошли, и подаяния получены, и шкуры жертвенных животных собраны, однако денег, к огорчению Халима, оказалось гораздо меньше, чем он рассчитывал. Если построить дом, то как же быть без забора и ворот? Денег на всё не хватало.

Подумав, Халим решил строить дом. Деньги скоро кончились, и он, смущаясь, одалживал их у мужиков. Когда работы были завершены, из оставшихся досок соорудил временный забор. Лёгкие ворота из жердей в досчатом заборе явно не смотрелись: ворота пришлось построить тоже. За всеми этими хлопотами медресе, которым он собирался заняться летом, забылось. Он забыл даже о ребёнке, который вот-вот должен был родиться. Дела так захватили Халима, что он едва поспевал в мечеть. До книг ли ему было! Семейная жизнь с Зухрой почему-то потеряла для него своё прежнее очарование. Зухра передвигалась теперь так, словно несла какую-то драгоценную ношу, которую боялась разбить. Её тяжёлую поступь, неуклюжие движения Халим, привыкший к лёгкой, как бабочка, Зухре, воспринимал как оскорбление своих чувств. Всё вызывало в нём непонятное раздражение. Подурневшая, исхудавшая Зухра, которая раньше была так прекрасна, лучше всех женщин на свете, теперь напоминала ему жён братьев. В его глазах она стала такой же, как они. Зухра улыбалась ему, говорила что-то, но всё это уже не волновало Халима, не сводило, как прежде, с ума. Разум в их отношениях взял верх над чувствами.

Жизнь стала тусклой, примитивной. Словно нарядное платье после стирки, она потеряла былую яркость, привлекательность. Всё это злило Халима. Против Зухры в душе его закипали недобрые чувства. Он понимал, что её вины в этом нет, но ничего не мог с собой поделать и начинал ругать её. Впоследствии он раскаивался, корил себя, но ругаться всё же не переставал. На настроение его, конечно же, влияли и нехватка денег, и усталость. Мелкие стычки с женой наводили его на глубокие раздумья. С некоторых пор он стал скучать по своему медресе. Халиму теперь казалось, что счастье, удовольствие от жизни возможны лишь там. Вспоминая последние годы ученичества, когда не было ни дома, ни жены, ни хозяйства, он думал: «Нет, не ценили мы своего счастья!» Вслед за этим приходила другая мысль: «Может, уехать? Всё лучше, чем ругаться, живя в ауле, с мужиками, пропадать среди оравы детей, которых нарожает остазбике, барахтаться в грязи. Хорошо бы жить где-нибудь далеко-далеко, чтобы не видеть ничего этого!» Он верил, что вдали, например, в Бухаре, нет таких проблем, как ворота, болезнь жены, роды, грязные детские пелёнки. Там всё наполнено высоким смыслом, знаниями, всё зиждется на стройных законах морфологии и синтаксиса. Жизнь, посвящённая чистой науке, манила его к себе, была ему интересна. Халим не переставал мечтать о красоте такой жизни. Он стал всерьёз размышлять над тем, как бы ему продать оба дома и уехать, оставив Зухру, хотя не был уверен, что у него хватит духу освободиться от мелочной, постылой жизни в ауле, которая опутала его словно цепями. Желание уехать не проходило и овладевало им всё больше.

Он уже решился было на отъезд, но жизнь, зная о его колебаниях, постаралась вмешаться и посадить его на большой якорь: у Зухры начались роды. Схватки, начавшись с вечера, не прекращались и утром. Халим был в отчаянии. В стонах и криках Зухры, печальном взгляде её больших глаз он видел и слышал осуждение себе. Понимая, что он – причина её страшных мук, Халим чувствовал себя виноватым перед ней. Каждый вопль Зухры, каждую новую схватку он воспринимал как укор собственной совести. Он страдал и готов был пойти к Зухре, попросить прощения за суровое обращение с ней в последнее время. Но старухи не пускали к жене, и он вынужден был мучиться наедине со своей совестью.

Время шло, и чем больше ухудшалось самочувствие Зухры, тем больше таяла надежда Халима на её выздоровление. Рано утром, едва забрезжил рассвет, он послал за Гайникамал-остазбике, сам же отправился в мечеть и истово молился там. Но Зухре легче не становилось. Утром после намаза он пошёл к братьям. Ребятня доставляла ему туда новости каждые десять минут, но это не приносило облегчения. Он уже не сомневался, что Зухра не выживет. Мысль эта не покидала его, пугая своей жестокой сутью. В смерти Зухры он обвинял только себя одного. Старухи домой его не пускали, и он, повесив голову, в одиночестве ходил по двору вперёд и назад. Одна ужасная мысль рождала десятки других таких же мыслей. Ничего, кроме печали, трудностей, гадостей, он от жизни не ждал.

В это время ворота открылись, и въехала мать Зухры. Халим пошёл к ней и сказал:

– Абыстай, она умирает! – и заплакал.

– Нет, нет, всё будет хорошо, поправится, – отвечала тёща, но он уже не слышал её.

Убедив себя, что Зухра умрёт, он не поверил своим ушам, когда при выходе в полдень из мечети ему сказали:

– У вас дочка!

Войдя в дом, пропахший каким-то кислым запахом, и услышав плач младенца: «уа-уа!», он всё ещё не мог поверить, что Зухра жива. Воздев руки, он молился, и только тут до него дошло, что у него родился ребёнок. Он не нашёл других слов, кроме: «Мой ребёнок, моя дочка». К младенцу, причинившему своим рождением столько горя и страданий, он не испытывал ничего.

Слабый голос Зухры:

– Бедняжка, он умирает, небось, с голоду, хоть бы кто-нибудь догадался накормить моего мужа! Поставьте же самовар, напоите его чаем, – заставил его очнуться.

Халим вдруг поверил не только в то, что Зухра жива. Он понял, что по-прежнему любим, что Зухра не изменилась, осталась всё той же Зухрой!

Он пошёл к жене и, не обращая внимания на протесты старух, с молитвой на устах склонился над ней. Зухра лежала, вытянувшись на саке, и улыбалась ему. Это была улыбка прежней, здоровой Зухры. Отчаяние Халима мгновенно улетучилось.

– Как ты, Зухра, как чувствуешь себя? – спросил он.

– Теперь слава Аллаху, – ответила она. – Ты поел?

– Нет, нет, мулла, – вмешались старухи, – разговаривать ей нельзя. Ступай, мулла, ступай, повидал и ладно, – они его почти силом выставили из комнаты.

Халим наконец успокоился. Он пошёл пить чай с тёщей и даже расспросил её о здоровье хазрата.

К Зухре понемногу стали возвращаться силы. На седьмой день, когда ребёнка нарекали именем, она встала. Тяжёлую работу пока не делала, но по дому ходила, как прежде.

Праздник наречения прошёл благополучно.

1910, Финляндия