В ближайшую пятницу Халим наметил собрать, как велит обычай, гостей на «килен боткасы» («кашу снохи»). В этот день в доме полагалось читать Коран. С вечера было велено позвать наиболее уважаемых старцев аула, по одному из каждого дома. Соседа Ахмета-абзы он попросил зарезать для завтрашнего обеда овцу, которую получил за молитву, сотворённую над старой Хакимой-эби. В доме соседа Махмута решено было готовить угощение для народа, а в доме Шакиры-эби – для мулл. Халим сам сходил в магазин и принёс много рису, бараний жир, изюм, всё для пирогов. Из дома братьев с утра до самого вечера носили посуду.

Утром, когда Халим ещё был в мечети, в дверь к остазбике постучалась женщина. Зухра впустила её. Поздоровавшись и пошептав молитву, женщина сказала:

– Абыстай, я сноха Вэли по прозвищу Карга. Свекровь велела сказать, что мы приготовим для ваших гостей угощение.

Зухра поблагодарила молодуху и едва притворила за ней дверь, как появилась старая женщина с большим тазом в руках, а с ней другая помоложе (должно быть, сноха), с большим ведром. За пазухой у неё было ещё что-то. Снова поздоровались, помолились.

– Остазбике, у вас ожидается хлопотный день, вот примите от нас подаяние, может, пригодится, – сказала старуха и открыла таз. В нём была плотно утрамбованная мука, а поверх выложены в два ряда яйца. – Килен, дай-ка сюда! – скомандовала она, посмотрев на молодую спутницу, и вынула из ведра большой шмат масла, мяса фунтов на десять или пятнадцать, а в узле за пазухой у снохи оказалось пять или шесть больших хлебов, испечённых на сковороде в масле.

Не успела Зухра поблагодарить и сотворить молитву, как из-за двери послышался мужской голос:

– Ассаламегалейкум, мулла дома? – и повторил: – Ассаламегалейкум, дома ли мулла?

Зухра чуть-чуть приоткрыла дверь. Увидев это, человек поздоровался ещё раз. В щёлку Зухра увидела старика с большой овцой на плечах и молодого человека, державшего так же на плечах огромного рогатого барана. По тому, что дверь открылась не полностью, мужики догадались, что за дверью стоит абыстай.

– Остазбике, передай мулле, что Фахри-бабай поздравляет с новосельем и принёс овцу. Пусть хорошенько помолится за нас! – сказал старик.

Парень из-за его спины проговорил:

– Абыстай, отец прислал барана на мясо. Баран очень жирный. Я – сын Жукая Садри. Куда девать скотину?

На широком, просторном дворе не было ничего, похожего на сарай. Пока Зухра размышляла над вопросом, старик подозвал парня:

– Поди-ка, поди сюда! Вот тут жерди лежат. Давай-ка соорудим с тобой загон. – С этими словами он принялся вбивать в землю возле клети колья. Зухра стала наблюдать за работой, но ей не дали досмотреть. Снова друг за другом явились три женщины. Одна принесла таз с мукой – ещё больше прежнего, мяса, масла; другая пообещала приготовить для гостей еду; третья, развязав узел, вынула огромный, ещё дымящийся мясной балиш – только что из печки, оставила также много варёного мяса и картошки.

У входа в мужскую половину снова послышался голос:

– Ассаламегалейкум, дома ли мулла?

Вслед за ним печально заблеяла коза: «Ме-е-е!», словно просила ответить побыстрее. Зухра приоткрыла дверь, чтобы ответить, но тут строившие во дворе загон позвали мужика к себе на помощь.

Услышав, что открылась вторая дверь, Зухра побежала туда и увидела, что пришли четыре или пять женщин. Одни уже развязывали узлы, а другие сказали, что к завтрашнему дню приготовят что-нибудь. Ушли эти женщины, и тут же явились другие. А из-за двери на мужской половине снова кто-то уж спрашивал: «Мулла дома?» Там опять стояли люди с овцами и баранами на плечах. Зухра так и бегала от одной двери к другой. Люди шли и шли, казалось, конца этому не будет. Муку она вначале ссыпала в свою посуду, которой у неё было немного, но вскоре всё оказалось заполнено, пришлось употребить таз, подаренный отцом для омовений. Сундук Халима, который он привёз из медресе, превратился в хранилище для мяса и масла. Вскоре и он оказался набитым доверху, пришлось расстелить в углу скатерть и складывать продукты на неё. Масло, мясо, сухой творог – корт, яйца в изобилии грудились в медных тазах и на подносах.

Наконец вернулся Халим. Казалось, люди только и дожидались его возвращения, потому что следом на телегах и верхом стали прибывать мужчины, пешком шли женщины. Кто-то нёс овцу, кто-то барана, кто-то мешок ржаной муки, кто-то мешок пшеничной муки, кто-то гречиху, кто-то горох, кто-то чечевицу, кто-то репу и картофель. Животные были помещены в только что сооружённый загон, мешки поставили в клеть.

В комнате остазбике даров скопилось видимо-невидимо. Ссыпать муку было некуда. На саке для пирогов и мясных балишей не оставалось больше места. Теперь дом муллы, наполненный маслом, мясом и прочими продуктами, смахивал на продуктовую лавку. Однако поток посетителей всё не иссякал. Зухра устала молиться и благодарить: «Спасибо, абыстай! Да пошлёт Аллах здоровье и благополучие!», устала придумывать, во что сложить всё прибывавшие продукты. Она уже давно сбилась со счёта, сколько человек обещали готовить для завтрашних гостей.

Халим был не меньше измучен, размещая принесённых овец, баранов, коз, мешки с мукой, рожью, пшеницей, твердя благодарственные молитвы. Углы клети, в которой пока не было сусеков и ларей, были засыпаны рожью, пшеницей, полбой. Пришлось просить мешки у соседей, но и эти мешки давно были переполнены мукой, которая через края сыпалась на пол. Клеть стала похожа на выставку продукции, выращенной аулом.

Через час посетителей поубавилось, а потом и вовсе не стало. Халим окинул взглядом свалившееся на них изобилие, пересчитал овец, козлов, коз, на разные голоса кричавших в загоне и устало пошёл в дом. Увидев комнату, горницу, саке, книжные полки, заставленные пирогами, хлебами, пол, на котором горками были насыпаны мука и соль, он остановился: «Это что за магазин? Куда я попал?!», – казалось, говорил его недоумённый взгляд. Постояв немного, он пошёл, острожно переставляя ноги, боясь запачкаться мукой и маслом, сочившимся из пирогов.

Он размышлял, стоя посреди горницы, куда бы положить одежду, когда из своей комнаты появилась перемазанная мукой Зухра. Она улыбалась, глаза радостно сияли. «Видишь, сколько всего принесли?!» – хотела она сказать, но Халим опередил её – крепко обнял и поцеловал жену в губы, не обращая внимания на предупреждение: «Стой, в муке перемажешься!». Зухра с трудом выскользнула из его объятий. Он порадовал её, сказав, что теперь они обеспечены на всю зиму, что во дворе у них целое стадо животных – двадцать две головы. Зухра потащила его в свою комнату и показала тазы, посуду, доверху наполненные продуктами.

Утром Халиму с Зухрой не дали спокойно допить чай. Явились женщины, и началась подготовка к приёму гостей.

Накануне пятницы дом снова подвергся нашествию женщин, которые несли балиши, вёдра с эйре (крупяными супами).

Не одна сотня гостей побывала у них. Старый хазрат читал Коран. Соседи подавали еду. К двум, а то и к трём видам шулпы предлагалось четыре или пять видов балишей, мясо высилось перед гостями большими горками и всё же запасы пирогов и мяса, казалось, не убывали. Под конец вынесли «невестин чак-чак», приготовленный Зухрой. Хазраты воздели в молитве руки. С блюдом, прежде чем разрезать лакомство, обошли всех гостей, чтобы каждый мог оценить его красоту. Только после этого чак-чак был поделён на части.

Попробовав чак-чак, гости дружно полезли в карманы за мошнами на длинных бечёвках и принялись отсчитывать деньги. На фарфоровое блюдо сыпались монеты, и звон их сливался в своеобразную мелодию. Муллы засыпали остатки чак-чака серебром, мужики побогаче поверх серебряных монет бросали бумажные купюры, а люди поскромнее клали медяки, среди которых там и сям поблёскивало серебро. Блюдо, наполнившись деньгами, поплыло в сторону остазбике Зухры. После этого, помолившись, гости поднялись и отправились по домам.

Халим с Зухрой с облегчением перевели дух, казалось, с плеч свалилась тяжёлая ноша. В следующую пятницу предстояло собрать на чак-чак женщин. Зухра, как и положено остазбике, хотела попробовать завоевать их сердца пересказом священных книг. Оба с волнением думали об этом дне. Как всё пройдёт? Справится ли Зухра с ролью остазбике?

Зухра начала готовиться уже с понедельника. Утверждать, что она не имеет представления, как надо беседовать с прихожанками, с чего и как начинать, о чём говорить, было бы неправильно, поскольку ей много раз приходилось видеть, как справляется с этим её мать.

Однако не следует забывать, что Зухре было всего лишь семнадцать лет! А потому стоять перед ста пятидесятью зрелыми женщинами, давать им наставления и беседовать о книге было делом вовсе не простым. Как же не волноваться, как не робеть?! К тому же это была её первая беседа! В пятницу решится всё – полюбят её женщины, признают достойной остазбике или же станут относиться без всякого уважения. Умение пересказывать книгу так, чтобы слушали и верили, было большим искусством, которым владеет не каждый мулла. От её успеха будет зависеть судьба их детей. Так что дело это далеко не шуточное. Предстоящее выступление Зухры можно сравнить разве с дебютом артиста, его первым выходом на сцену! Это будет встреча с народом человека, который собирается посвятить себя служению ему.

В книге «Дакаикыль-ахбар» Зухра отметила места, на которых собиралась заострить внимание своих слушательниц. Она прочла их вместе с Халимом несколько раз, внимательно прочла также отрывок из «Дорратен-насихин», где говорится о мужьях. Серьёзность, с которой она готовилась, заслуживала похвалы и уважения. Да и как было не похвалить юную женщину, с великой ответственностью и радостью готовившуюся выполнить свой долг!

Время между тем не стояло на месте. Подоспела пятница. Не было ещё и десяти, а гости уже начали собираться. Как и в первый раз, люди несли с собой множество разнообразной снеди, несли блюда с мукой, кур, белоснежных крикливых уток и гогочущих гусей. Под клетью, в чуланах стало тесно от птицы, все миски и тазы снова с верхом заполнились мукой и солью. В доме от празднично разодетых старух, женщин помоложе, а также молодушек было не протиснуться. Зухра пожала руки каждой гостье в отдельности. Все они, едва шагнув за порог, поднимали руки и начинали шептать молитвы. Хотя время ещё было раннее, Халим, чтобы не смущать женщин, отправился на пятничный намаз.

Собрались все. Молодые женщины занялись на кухне едой. Зухра взяла в руки книгу и сказала:

– Давайте, пока идут приготовления, мы с вами почитаем книгу!

Женщины одобрительно загудели. Боясь пропустить хоть слово, они придвинулись к остазбике. Туговатые на ухо старушки развязали платки.

Зухра, воздав дрожащим голосом хвалу Аллаху, начала читать. Непонятные женщинам арабские слова она заранее заменила татарскими. Все оценили это и были благодарны.

Она тихонько напевала, читая. О красоте рая, об ужасах огненного ада, где грешники питаются горькими, ядовитыми плодами адского дерева заккум и пьют всякую мерзость – сказано было обо всём. Представив себе всё это, женщины разволновались.

– О Аллах, – причитали одни, – спаси и сохрани нас! – Другие же только вздыхали горестно.

Вот Зухра начала пересказывать историю праведницы. Как бы трудно ей ни было, она всё сносила терпеливо, не перечила мужу, с уважением относилась к свёкру и свекрови и, когда умерла, подруга увидела её во сне в райских одеждах, вкушающей сладкие райские плоды и разъезжающей на чудесных райских конях. Когда Зухра описывала мучения праведницы, одна из женщин, вспомнив дочь, муж которой оказался дурным человеком, сказала:

– О, бедняжка! – и залилась слезами.

Её слёзы напомнили гостье из богатой семьи, как несчастна замужем её родная сестра, и она тоже заплакала. Их плач напомнил молодой снохе о злой свекрови, и слёзы полились из её глаз. Женщина, глаза которой всегда были на мокром месте, начала плакать просто так, за компанию. А её завистница и соперница по части нарядов, подумав, чем же она-то хуже, тоже стала выдавливать из себя слёзы, хотя плакать ей вовсе не хотелось.

Тут, глядя на соседок, плакать принялись все гостьи Зухры. Когда женщины вокруг дружно проливали слёзы, не плакать было просто неприлично, и каждая старалась делать вид, что плачет. Их стоны и всхлипывания стали слышны в сенях, где хлопотали молодые снохи, и те вдруг заголосили тоже.

Зухра смотрела на плачущих женщин, и ей тоже стало грустно. Казалось, она ужасно соскучилась по матери, очень хочет видеть сестру. Но Зухра не стала думать об этом, а подумала о Халиме, и лёгкая улыбка вернулась на её лицо. Она продолжила чтение.

Но вот угощение было готово. Женщины снова устроились плотными кругами. Разнесли тарелки с супом и пирогами. Все приступили к еде. Дома у каждой были дочки и сыновья, поэтому часть того, что было у них на тарелке (кроме шулпы, разумеется), женщины отложили, чтобы забрать с собой. Так что после них не оставалось ничего.

Вынесли чак-чак. Гостьи клали на блюдо проколотые монеты для украшений, браслеты, серьги. Сверху на блюдо положили салфетки и вышитые полотенца.

На этом приём гостей закончился. Женщины шумно поднялись и, наполнив дом нестройным гомоном, как на ярмарке, вышли на улицу. Каждая попрощалась с Зухрой, все её благодарили. Пожилые женщины с нежностью трепали молодую хозяйку по спине.

Зухра вышла проводить гостей до ворот. Там ещё долго разговаривала с ними. Слушала, как одна свекровь жаловалась на свою сноху; а одна сноха рассказывала, сколько горя терпит из-за свекрови; одна женщина поделилась, что муж совсем не любит её. Всех она выслушала, как умела, отвечала им, давала советы.

В конце концов, женщины разошлись. Уставшая Зухра, радуясь, что освободилась наконец-то от нелёгкого дела, села с родственницами Халима пить чай. Она была счастлива слышать их похвалы:

– Ты говорила очень хорошо, всем понравилось.

Увидев Халима, Зухра легко, как бабочка, полетела к нему навстречу, сияя оттого, что сбросила с себя великий груз. Он заключил её в объятия и, не разнимая рук, узнавал, какое волнение она пережила, как женщины плакали, слушая её. Халим радовался вместе с женой.

В ближайшем будущем никаких великих событий не предвиделось. Жизнь вошла в свою обычную колею и потекла спокойно, безмятежно.