Хазрат скрепя сердце согласился, чтобы бывший его ученик занял освободившееся место второго муллы, поскольку прежний, Фахрулла-хазрат, был лишён указа за то, что сотворил никях молоденькой невесте, почти ребёнку. Само собой, для Фахруллы-хазрата, который строчил прошение за прошением, пытаясь сохранить место за собой, всё ещё изображая в глазах махалли муллу и по-прежнему принимая приглашения на обеды, Халим стал врагом. Друзья-приятели, сторонники Фахруллы-хазрата держались за него всеми правдами и неправдами, не жалели сил, чтобы выжить Халима из родного аула. Хотя на успех у Фахруллы-хазрата не было ни малейшего шанса, поскольку на руки ему была выдана официальная бумага о том, что указа ему больше не видать, он тратил уйму времени на хождения по судам, где рассматривались его нескончаемые кляузы на другого муллу. Расчёт был прост – протянуть время. Пока суд да дело, он вполне сможет продержаться в ауле до скончания своих дней. Появление Халима его даже обрадовало – теперь он мог строчить свои доносы на двоих мулл. Фахрулла-хазрат взялся за дело с огромным воодушевлением и даже заметно помолодел, когда удалось взбудоражить аул против молодого муллы. Хазрат ни минуты не сидел на месте, появлялся то в нижнем конце аула, то в верхнем, частенько видели его и за речкой. В доме у него теперь не затухал самовар, возле которого не переводились его сторонники – льстецы и подхалимы.

Не дремали и женщины. Жена хазрата абыстай собирала у себя подруг и, угощая их, умоляла уговорить мужей, чтобы те не отворачивались от человека, который много лет прослужил у них имамом.

Когда Халим понял, чем занимается Фахрулла-хазрат, ему расхотелось оставаться в ауле. Лучше уж вернуться в медресе, думал он, и там дождаться своей удачи. Однако родственники были другого мнения. Мать, испугавшись, что её мечте быть уважаемой гостьей в домах сельчан может прийти конец, не позволила Халиму уехать. Братья уверяли:

– Мы со всем справимся сами, тебе не придётся ходить по судам.

Желанию Халима уехать из аула удивлялись даже приятели Фахруллы-хазрата, те самые, что частенько сиживали у его самовара. «Как же можно, – говорили они, – упускать лакомый кусок, который сам просится в рот?!» Эти же люди приходили и к Халиму, уверяли, что весь аул стоит за него горой, пугали даже, что народ осудит его, если Халим вздумает уехать, сочтёт такое поведение гордыней, нежеланием покориться воле Аллаха. Старикам и старухам теперь каждый день стали сниться вещие сны: то они видели, будто бы в мечети появился ещё один михраб (ниша, в которой должен будет молиться молодой мулла); то им являлся отец Халима, который улыбался, гордый за сына. Халим верил в сны и в конце концов сдался.

Началась подготовка к сбору подписей. Однако обе стороны, казалось, больше были озабочены приготовлением балишей и пирогов, нежели делом. Варили плов, ставили медовуху. Уважаемые люди аула стали частенько наведываться то к Фахрулле-хазрату, то в дом Халима и, угощаясь балишами, пивом и медовухой, засиживались порой до утра – вели себя так, будто для них настал праздник. Хитрецы, понимая, что подобный случай вряд ли повторится в их жизни ещё, старались растянуть удовольствие как можно дольше. В обоих домах они твердили одно и то же:

– Дело серьёзное, здесь торопиться никак нельзя, ведь недаром говорится: поспешишь – людей насмешишь.

Иные ещё и по-другому пользовались случаем: брали у братьев ржаной муки – кто пуд, кто полпуда, кто фунт, – выпрашивали «в подарок» чай. Кое-кому удалось даже поживиться шкуркой ягнёнка, кому-то – тушей баранины. Словом, народ пил, ел, веселился за счёт мулл всем аулом.

Гуляние затянулось на целую неделю. В конце концов Халиму, который, стиснув зубы, терпел бесстыдство сельчан, всё это надоело. В пятницу он заявил:

– Хотите собрать подписи – собирайте, а если нет, тогда я уеду!

Делать нечего, праздник пришлось свернуть. В четверг несколько человек во главе со старшим братом Халима отвезли заседателю ведро мёда. Чиновник, получивший накануне от Фахруллы-хазрата тушку овцы и клявшийся приложить все усилия, чтобы дело решить в его пользу, теперь слово в слово повторил всё это брату Халима и дал тот же совет: для пользы дела следует также заручиться поддержкой писаря. Погрузив на телегу несколько шкурок ягнят, отправились к писарю. Тот дал своё согласие, обещал приехать в пятницу, сразу же после пятничного намаза.

Настала пятница. Перед проповедью один из сельчан в угоду новому мулле попросил, как было условлено, у хазрата разрешения провозгласить Халима имамом. Хазрат открыл было рот, собираясь сказать: «Дело ваше, смотрите сами», – но не успел – с противоположной стороны мечети несколько голосов дружно запротестовали:

– Нет, нет, новый мулла нам не нужен, не можем мы содержать столько людей!

Поднялся шум. Хазрат пытался утихомирить народ, но его никто не слушал. Толпа гудела: «У-у-у!» От невообразимого гвалта у людей разболелись головы. Теперь никто не мог бы разобрать, кто здесь за кого. Неясно было, кто что кричит. «Азан уж прозвучал», – напомнил муэдзин, стараясь перекричать спорщиков. Его голос был услышан, и крики стихли. Однако после намаза, как только толпа высыпала на улицу, шум поднялся с новой силой. О муллах забыли, люди теперь безжалостно обвиняли друг друга во всех смертных грехах. Дошли даже до обид, причинённых когда-то отцам и матерям ругавшихся. Некоторые, не в меру разгорячившись, начали хватать обидчиков за грудки. Только заседатель с писарем, казалось, не замечали, что творилось вокруг, и продолжали писать что-то.

Когда вяснилось, что сторонники Халима одерживают верх, Фахрулла-хазрат переменился и, обратившись к народу, жалобно заговорил:

– Джамагат, неужто покинете меня?! Вспомните, я был вашим имамом, прослужил здесь двадцать восемь лет! Ведь сказано: имама положено чтить, как отца и мать родных. Что, Халима желаете сделать муллой? Очень хорошо! В таком случае давайте изберём, но только не на моё место, а выделим ему собственную махаллю. Верхняя часть аула давно хочет быть самостоятельной.

Мужики знали, что создание новой махалли – дело, столь же угодное Аллаху, как и строительство мечети, а потому на слова хазрата отозвались одобрительным гудением. И тут же, забыв о ссоре, принялись обсуждать это предложение. Снова поднялся невообразимый шум. Всё перемешалось. Те, кто только что был единомышленником, превращались в противников.

Заседатель с писарем приступили к составлению двух приговоров – один за новую махаллю, где Халиму предстояло быть муллой; другой о том, чтобы Фахруллу-хазрата оставить на прежнем месте. Обе стороны, придя в конце концов к согласию, пошли по домам. Заседатель с писарем остались довольны: для них открывались новые возможности тянуть из людей взятки. Братья Халима снова понесли им мёд, чай, сахар – плату за то, чтобы слова об избрании Халима в новую махаллю были вынесены на первую страницу приговора. Фахрулла-хазрат, в свою очередь, отвалил им ещё большую мзду за то, чтобы в приговор были внесены слова, о создании новой махалли. Тем самым он невольно пролил воду на мельницу Халима. Братья снова «подмазали» чиновников, чтобы приговор вовремя был отправлен куда надо. Вслед за приговорами, разумеется, отправились и прошения.

Через некоторое время поехали узнать, как идут дела. Опять повезли мёд и несколько тушек мяса. Было подано новое прошение.

Минул год, полтора года. Халим уж и экзамен сдал на право быть указным муллой, а самого указа всё не было. Он устал ждать в своём медресе. Братья тоже замучились мотаться между городом и аулом. Ещё хуже было Фахрулле-хазрату, который вовсе дошёл до полного обнищания: коровы были проданы, овцы пошли на мясо, распрощаться пришлось и с лошадью, а нужной бумаги всё не было.

Лишь через два года в ауле появился заседатель с долгожданной новостью: указ на Халима наконец-то поступил. Друзья и родственники были счастливы и чувствовали себя так, словно сам Аллах обласкал их великой своей благодатью. В тот же день в Казань за Халимом отправили лошадей. Новоиспечённого муллу ждали всем аулом. Старикам не терпелось услышать его проповедь.

Халим получил долгожданный указ и вернулся в аул. Вот и на его улицу пришёл праздник! Друзья и родственники занялись на радостях приготовлением в его честь званых обедов. Вслед за ними приглашения стали поступать от богатых прихожан его махалли. Старались загладить свою вину и зазывали к себе также те, кто в прошлом немало потрудился, чтобы помешать Халиму стать муллой. Глядя на богатых, приглашать начали середняки. А там и бедняки втянулись в общую возню, пытаясь показать, что и они не лыком шиты. Словом, весь аул заболел одним и тем же недугом.

Муллы с утра до вечера только и делали, что ходили на завтраки, обеды и ужины.

Фахрулла-хазрат, который в своё время не жалел сил, чтобы навредить Халиму и разорил его близких на несколько вёдер мёда, десяток тушек овец, немало фунтов сахара, теперь сидел в центре застолий с таким видом, словно Халим одному ему обязан своей удачей. Мало того, в отчий дом Халима, где празднование проводилось в день его приезда, Фахрулла-хазрат явился раньше всех и взял с новоиспечённого имама обещание дать ему благословение в присутствии паствы. Халима вместе со всеми родственниками он пригласил в гости. Халим ещё не забыл его доносов, в которых был обвинён в немыслимых прегрешениях, а потому был обескуражен подобной наглостью и не спешил с ответом. Видя, что Халим колеблется, хазрат сказал:

– Вот что, мулла Халим, прошения пусть себе гуляют, давай не будем это смешивать с гостеприимством. – И добавил: – С муллой Шакиром, к примеру, мы, слава Аллаху, двадцать восемь лет были приятелями. Однако это не мешало нам строчить друг на друга прошения. Мы просто заваливали ими Правление и Духовное собрание. И тем не менее оставались друзьями, а вернее, были друг другу как братья родные. Его гость всегда был и моим гостем, а тот, кто бывал у меня, не уезжал, не посетив его дома.

Халим с нескрываемым удивлением слушал откровения Фахруллы-хазрата, а тот продолжал:

– Есть ли у тебя, мулла Халим, человек, чтоб прошения писал? В городе, знаю я, живёт один русский – очень ловкий писака! Во французскую без ног остался, а посему царское его величество распорядилось, чтобы любые прошения калеки принимались в обязательном порядке. Весьма подходящий человек! Ты в случае чего прямо к нему обращайся. Я, чуть что, туда бегу. Последнее прошение на тебя, по поводу твоего восхождения, он сочинил. Сам исправник, читая, дивился! Вот кончатся приглашения, вместе и съездим. Сперва мне напишет, а после – тебе.

Близких Халима Фахрулла-хазрат угощал как собственную родню. Прежние проделки хазрата в отношении Халима почему-то никому не омрачали настроения.

А приглашения всё сыпались и сыпались. Так прошла неделя, другая, этому, казалось, не будет конца. Чревоугодие начиналось сразу же после утреннего намаза и продолжалось до полуденного. После полуденного намаза Халима перехватывали прямо на пороге мечети и вели на обед. Угощали также после ахшама, и после ясту. Халим измучился, устал, его мутило при виде всех этих гречишных балишей, бараньих окороков и недоваренной полбенной лапши, которую подавали почему-то в огромных, с озеро Кабан, блюдах, никак не меньше. Он просто утонул в бесконечном обжорстве, заняться чем-то другим не было ни малейшей возможности. А ведь у него были самые серьёзные намерения – хотелось как-то помочь народу, сделать для него и то, и это. В конце концов, он хочет построить дом, жениться и помнит об этом, но своими делами не только заняться, просто задуматься всерьёз не удавалось, да и голова стала как-то плоховато соображать.

Зато мать, бесконечно счастливая оттого, что мечта её жизни сбылась, о сыне не забывала. Обвязав голову платком, украсив себя старинными подвесками, она разъезжала в повозке из одного конца аула в другой, спеша на званые обеды. Главной её заботой было присмотреть для Халима достойную невесту. Мать вкладывала в это дело всю душу. Муллы в те времена не женились на крестьянских дочерях, считая их недостойными себя. Говорили даже, что у мужиков, будто бы, кровь другая. Поэтому мать пыталась разузнать всё о дочерях известных в округе мулл: приучены ли к работе, хороши ли собой и сколько им лет. При встрече с женщинами она говорила обычно: «Видела ли ты дочку такого-то муллы, Минсафа? Ведь твоя дочь живёт в том же ауле». Или: «Красива ли дочка такого-то муллы, Хаерниса? Муж твой, слышала я, вхож в их дом». Или: «Богата ли дочка такого-то муллы? Хороши ли будут к свадьбе подарки невесты? Ты же сама из того аула, Хатима». Женщины, к которым она обращалась, на все лады принимались расхваливать дочерей знакомых мулл, словно речь шла об их собственных детях. И даже ссорились из-за них. Каждая уверяла, что богаче и красивей подарков, какие готовит к свадьбе её знакомая, быть не может. У матери Халима от этих разговоров загорались глаза. Ей уже мало было одной невесты для сына, хотелось сосватать за него всех сразу: дочь богатого Хайретдина-муллы и прекрасную, как луна в полнолуние, дочь Хакима-хазрата, а ещё дочь Садри-хазрата, который пользуется в округе большим уважением. Вот бы стать сватьей всех этих достойнейших людей и повелевать их дочерьми: «Налила ли ты, сношенька, воды в кумган?».

Есть у природы закон (или каприз? – называйте это, как хотите): ничего не любит она давать сполна. К большой радости обязательно примешает что-нибудь такое, отчего радость эта меркнет; а к невыносимой, казалось бы, муке неожиданно подкинет чуточку смешного, и мука от этого, глядишь, становится не столь уж тяжёлой.

Вот и здесь случилось нечто такое же. Природа (или судьба?) будто посмеялась над бедной женщиной (или позавидовала великой её радости?), только сыграла она с ней недобрую шутку. Однажды, вернувшись из очередных гостей, принялась женщина творить намаз, читать, как всегда, суру из Корана в память об усопшем супруге и внезапно задремала на молитвенном коврике. Даже не почувствовала, как погрузилась в сон.

И приснилось ей, будто супруг въехал в ворота на прекрасном вороном жеребце, который подох во время мора вскоре после того, как она молодой снохой появилась в доме мужа, и сразу же обратился к ней:

– Ты готова? Чем ты занимаешься? Поехали скорее!

А она будто бы приготовилась в дальний путь. Смеясь, отвечала мужу:

– Сейчас, сейчас, вот только узлы возьму!

Надела красное платье, подарок второй снохи на свадьбу, и села в повозку. Вороной осторожно тронулся с места и выбрался на дорогу. Ворота со скрипом захлопнулись за ними…

Мать пробудилась. Перед глазами всё ещё стоял муж. Потом до неё дошло, что это был сон. И разумеется, она истолковала его должным образом. Женщина поднялась и, разбудив сноху, велела отнести одинокой старушке, жившей по соседству, хлеба, говоря:

– Пусть помолится за меня.

И всё же увиденное во сне крепко засело у неё в голове. Утром она проснулась совсем больной. Подготовиться к намазу не было сил. Икенде с ахшамом сотворила сидя. На следующий день ей чуточку полегчало, а в ночь на пятницу старушка была так плоха, что никого не узнавала. На четвёртый день, на рассвете, она скончалась.

Случившееся омрачило радость Халима. Хотя он и привык жить без матери, ему было искренне жаль, что она, дождавшись своего счастья, уже никогда не сможет быть почётной гостьей в домах сельчан, не сможет хозяйничать у себя дома, привычно перебраниваясь со снохами. Похороны, поминки на третий и седьмой день несколько отвлекли Халима от решения главной его на сегодняшний день задачи – обзаведение собственным хозяйством, а также женитьба. Едва миновали похороны, как домашние опять взялись за старое, снова поднялись крики: «Будем делиться!».

Халим заявил:

– Мне ничего не нужно, я не стану разорять отчий дом. – Только так удалось ему утихомирить родичей.

Мечеть от дома была далеко. Жить вместе с родственниками Халиму не хотелось, да и женитьбе это могло повредить. Посоветовавшись с братьями, он решил обосноваться на усадьбе их деда, которая находилась как раз напротив мечети. Народ махалли, не мешкая, привёз из леса колья и окружил усадьбу изгородью. Старший брат поставил сруб будущего дома, а младший построил позади сруба клеть из белых липовых брёвен. Стояло лето, было тепло. Халим, прихватив с собой кумган, самовар, чайник с чашкой, перебрался в клеть. Он надеялся, что сможет жить в ауле такой же жизнью, как раньше в медресе, но это оказалось непросто. Неустроенность вынуждала спешить с женитьбой. Теперь он на полном серьёзе стал решать эту важную для себя задачу. Надо было хорошенько подумать, как это сделать.