В Казани им не повезло. Оказалось, что во многих медресе шакирды ещё не собрались. Спорщиков наших нигде не ждали. В иных медресе все были на месте, но спорить с провинциалами отказались, посчитав их недостойными противниками. Кочуя из одного медресе в другое, шакирды оказалиь в слободе, известной под названием «Янга бистэ». Здесь они узнали, что какой-то мударрис, прибывший из Бухары, открыл большое медресе, в котором собирается установить порядки, принятые в Бухаре. Хотя в большинстве медресе занятий пока не было, молодой мударрис уже занимался с небольшой группой шакирдов в пять или шесть человек, являя остальным пример похвального усердия. Приезд в его медресе шакирдов, способных вести учёные споры, он расценил как знак уважения к своей персоне и был искренне рад им.

– Добро пожаловать, почтенные дамеллы, – воскликнул он учтиво и усадил гостей на почётные места.

Он сам пытался отвечать на поставленные шакирдами вопросы, смеясь, вступал в полемику с ними. Желая показать свою учёность, мударрис к месту и не к месту сыпал названиями книг, пользующихся, по-видимому, известностью в Бухаре. Проведя таким образом немало времени, он взглянул на часы и отпустил учеников. Оставшись с гостями наедине, сказал:

– Я и не подозревал, что уже так поздно. Давайте сперва посетим мечеть, а уж потом, дамеллы, милости прошу вас к себе на чай.

Шакирды не возражали. Подготовившись к намазу, отправились в мечеть. Перед выходом мударрис достал щепотку опиума и ссыпал себе под язык. К намазу он приступил в прекрасном расположении духа. После молитвы почитал своим красивым голосом Коран, потом повёл гостей к себе, угощал обедом, потчевал чаем и развлекал рассказами о нравах Бухары, о своих связях с важными учёными мужами, живущими в том городе. Говорил также о том, что готов отдать медресе все свои силы, что богатые люди его махалли согласны поддержать его начинание и предоставить деньги. Его школа могла бы очень скоро добиться расцвета, загвоздка лишь в том, что недостаёт шакирдов старшего возраста. Гости намёк поняли, но хазрат и не думал скрывать своего желания взять их к себе, уверял, что у него им будет очень хорошо, что здесь они смогут «по уши погрузиться в мир знаний».

После обеда явился молоденький и шустрый с виду муэдзин. Подкрепившись остатками обеда и потолковав с мударрисом о каких-то делах, он разговорился с шакирдами и пригласил их к себе. Мударрис явно скучал, потерял интерес к хвастливой болтовне (опий, как видно, уже не действовал на него) и, отказавшись от приглашения, пошёл спать.

Шакирды, не привыкшие заботиться о лошади, теперь всё же вспомнили о ней, ведь бедняжка прошла немалый путь от Кышкара до Казани и измучилась. Муэдзин поинтересовался, где она, и, узнав, что её оставили во дворе Бади-эби, успокоил шакирдов:

– Очень хорошо, – сказал он. – там её без еды не оставят, я сам позабочусь об этом. А теперь идём ко мне!

Дома молодой хозяин, порассуждав об излишествах, к которым столь неравнодушен мударрис, заговорил о пользе, которую приносит махалля их медресе. В конце разговора признался:

– Шакирды у нас не слишком-то усердствуют в учении. В основном озабочены добыванием денег. Богатые, не скупясь, платят во время похорон за то, что ребята доставляют носилки с покойником к могиле, во весь голос твердя при этом тахлиль. За это, кстати, положена отдельная плата. А ещё им дают заупокойное подношение, платят фидию – пожертвование для искупления грехов усопшего. Случится свадьба – шакирдам снова раздолье. Понадобится байское дитя грамоте учить – опять же они! Так что тут не до учёбы! Господин наш, человек нестарый, премного учёный, от них не отстаёт – тоже зарабатывает разными способами: заупокойными службами, чтением Корана во время уразы, с удовольствием принимает приглашения на обеды.

Поведав всё это, муэдзин добавил:

– Одна беда: шакирдов у нас маловато. Чтобы медресе могло подняться, ему хорошая закваска нужна. Вот если бы вы остались! – и он тоже принялся уговаривать гостей.

Видя, что широкие возможности зашибать деньги заинтересовали ребят, он удвоил настойчивость, напомнив, что медресе, в котором они теперь учатся, не из самых хороших; что, став муллой, они в лучшем случае попадут в какой-нибудь убогий мишарский аул, в то время как учёба в Казани сулит в будущем работу в самом городе, или же в богатом ауле где-нибудь под Казанью, хороший заработок.

– Я сам пристрою вас, – обещал муэдзин, – это уже моё дело! Все муллы в округе знакомы мне, знаю я и баев!

Словно волшебную сказку слушали шакирды рассказы о том, как муллы Заказанья гребут деньги лопатой – одних подношений набирается телег сто-сто пятьдесят. У шакирдов загорелись глаза, ведь для любого их них такая жизнь была заветной мечтой. Казалось, цель жизни рядом, стоит лишь руку протянуть. В душе зарождалась крамольная мысль: «А не переметнуться ли в самом деле сюда?».

Муэдзин видел, что старается не напрасно, и боялся, как бы рыбки не сорвались с крючка. Чтобы ещё больше расположить парней к себе, он сказал:

– Давайте-ка, друзья, заберём вашу лошадь и передадим нашему цирюльнику Хисами. Человек он надёжный, будет ухаживать, как надо. А сами поживёте пока у нас, в медресе. Места там много, живите, сколько хотите!

Доверчивым шакирдам и в голову не приходило, что их пытаются обвести вокруг пальца. В повозке муэдзина поехали к старухе Бади. Лошадь перевели во двор медресе под присмотр цирюльника, а сами отправились осматривать город. Пока ехали, из ума трёх шакирдов не шли заманчивые картины, нарисованные молодым человеком. Все трое готовы были тотчас перебраться в Казань, хотя и понимали, что на пути у них огромное, неодолимое препятствие – это благословение хазрата, получить которое им, скорее всего, не удастся. Как ни ломали они голову, придумывая разные способы добиться его, ничего путного придумать не могли. Без разрешения хазрата никто из них решиться на переезд не смел.

Красивые улицы Казани, привлекательная жизнь большого города, который и в самом деле напоминал бурлящий котёл, – всё, всё было им по душе! Дух захватывало от одного сочетания слов «казанский шакирд!». Это было ещё одним весьма убедительным дополнением к доводам муэдзина. Вернувшись с прогулки, они принялись делиться впечатлениями. Всех поразил вид казанских шакирдов. Вот бы им тоже носить такую одежду, быть чистенькими, опрятными, как настоящие баи! Лошадь снова была забыта, забыли и про диспут. Казань ошеломила их, вытеснила из головы все другие мысли.

– Нет, – неожиданно заявил Сафа, – без благословения хазрата я никуда не двинусь! Без благословения хазрата не будет и благословения отца. А против воли хазрата, отца и матери я не пойду!

Галим промолчал, и вид у него был задумчивый.

На другое утро после чая с перемячами у мударриса, после обильного, вкусного обеда в доме человека из махалли, куда они были приглашены вместе с хазратом и получили по двадцать копеек подношения, Галим заявил очень серьёзно, словно делал самое важное признание всей своей жизни:

– Я, братцы, остаюсь!

Сафа пытался отговорить его, припугнул проклятием хазрата, но всё это не имело ни малейшего воздействия. Его пример оказался заразительным: Халим тоже заколебался. Плохо ли быть хальфой в казанском медресе, угощаться в богатых домах, получать деньги за чтение на поминках Корана, за гадание? – всё это казалось в сорок раз привлекательней, чем прозябание в захолустном медресе. Смущало одно: Халим почему-то не верил в большую учёность мударриса. И потом, никому не известное медресе только начинало своё существование.

Так в сомнениях и колебаниях прошёл остаток дня. Целый час Халим собирал в голове доводы «за» отъезд, а весь следующий час был полон соображений «против» такого решения. Мысль о недоступности благословения хазрата висела на нём, словно тяжкие цепи. Халим прочёл на ночь молитву «истихара», чтобы во сне увидеть решение столь трудного вопроса. Он долго ворочался – уснуть не удавалось. Измученный бессонницей, он встал и вышел во двор, нарушив тем самым молитву. Забылся только под утро. Снились отец, мать и под конец – разгневанный хазрат. Пробудившись, он пересказал сон товарищам, и Галим неожиданно переменил своё решение. Выяснилось, что он тоже ужасно боится гнева хазрата, мысль о проклятии гнетёт его. Утром, чуть свет, не простившись с мударрисом и муэдзином, шакирды запрягли лошадь и пустились в обратный путь. Они спешили так, словно бежали от пожара. Казань, такая живая и соблазнительная, притягивала к себе, кружила головы и подталкивала к гибели, поскольку проклятие хазрата было для них равносильно смерти. Они очень долго избегали смотреть назад, боясь увидеть муэдзина. Наконец, добравшись до небольшого живописного ручья, тихо журчавшего близ дороги, свершили утренний намаз. Взгляды их с сожалением прощались с высокими башнями Казани, со сверкающей вдали на солнце водной гладью реки, ещё свежи были в памяти шумное бурление улиц, Сенная площадь с её суетной толпой, так напоминавшей муравейник. Казалось, город манил их к себе, хотел заключить в свой чудесный казан, чтобы, поварившись в нём, они стали истинными казанцами. Грустно было на душе, хотелось вернуться, но страшная кара, нависшая над ними, оказалась сильнее очарования городом.

Показался аул. Похоже было, что дома его, как пуговицы чёток, нанизаны на длинную нить. А вот и крупная пуговица, которая в чётках называется «бисмиллой», – это минарет мечети, а рядом на некотором отдалении, как и положено, выстроились удлинённые дома медресе, которые, казалось, манили шакирдов к себе.