Дорога шла под уклон, и лошадь прибавила шагу. Остановились перед большим домом муллы. Шакирды собирались провести здесь только ночь. Лошадь была взята на неделю, а приятели ездят на ней уже больше двух недель. Надо было спешить. Они с тревогой заметили, что лошадь с каждым днём идёт всё медленней и медленней. Возвращение затягивалось. Теперь шакирды, сменяя друг друга, без передышки погоняли беднягу кнутом, но она постепенно привыкла к этому и сносила побои с полным безразличием. Во встречных аулах она, не обращая внимания на протесты своих мучителей, норовила зайти в любые ворота, надеясь, видно, немного передохнуть. Парни и сами выбились из сил, вспомнили все известные мужикам и шакирдам ругательства, но напрасно. Лошадь от этого резвее не становилась.

Стали гадать, что могло случиться с конягой, которая вначале бежала так ходко. Пытались обвинить её в лени: привыкла, дескать, бездельничать целыми днями, даром переводя корм. Но торчащие рёбра, поджарый живот показывали, что первая мысль была ошибочной. Выходит, пока они сами лакомились у хазратов да мулл, их бедная скотинка держала уразу? Шакирды подумали о её хозяине, бабае-самоварщике, перед которым предстояло держать ответ, и от подобной мысли им стало не по себе.

На другой день пошёл дождь. Лошадь, как ни тужилась, тащить повозку не могла. Шакирды вылезли на дорогу и готовы были идти пешком, но лошадь стала посреди поля, как вкопанная. Пробовали сдвинуть её с места с помощью того же кнута, но она и вовсе легла на землю. Что делать?! Шакирды были напуганы не на шутку: вдруг подохнет? «Как же нам быть?» – ломали они голову, и стали подумывать, не лучше ли будет бросить её и сбежать. Народу на большаке немало. Стыд-то какой: люди видят, как три парня стоят над лежачей лошадью и не знают, что делать. Решено было как-то убрать повозку с дороги. Лошадь распрягли, подняли кое-как, но она сделала несколько шагов и снова легла. Кто-то догадался нарвать травы и дать ей. Лошадь некоторое время принюхивалась к корму, потом взяла губами и начала медленно жевать. Галим прошёлся по жнивью и набрал овсяных колосков. Это угощение лошадь приняла с большей готовностью. Глаза всех троих приятелей были обращены теперь в одну сторону – невдалеке на стерне были сложены в небольшие копешки снопы овса.

– Ну нельзя же так, джигиты, – сказал Галим, – давайте принесём один сноп и скормим ей.

– Нет, – возразил Сафа, – это воровством называется! А что, если овёс неверному кафиру принадлежит? Как в Судный день оправдываться станем?!

Халим признался, что просто боится хозяина. В то же время всем было ясно: не стоять же вечно посреди поля, надо решаться. Когда Галим принёс полснопа и положил перед мордой лошади, возражать никто не стал. Чтобы проезжающие по дороге не видели, чем они кормят скотину, повозку вплотную придвинули к лошади, а сами укрылись под ней. Лошадь управилась с овсом. Халим, оглядевшись по сторонам, пошёл за новой порцией и, чтобы не ходить часто, притащил целый сноп. Лошадь встретила его радостным ржанием и принялась хрумкать овёс уже по-настоящему. Вот она поднялась и отряхнулась. Потом понюхала землю, собираясь, как видно, поваляться. Халим снял с неё хомут и седелку. Лошадь валялась очень долго. Наконец встала и принялась подбирать с овсяного жнивья сухие былинки. Увидев это, Галим принёс ей хорошую охапку соломы. Только теперь, похоже, лошадь почувствовала, что наелась. Временами она поднимала голову и стояла так, отдыхая. Увидев, что лошадь совсем оправилась, шакирды, радуясь, запрягли её и поехали дальше.

Выглянуло солнце и всех обсушило. Перед самым закатом показалась небольшая русская деревенька. В ней они кое-как, каверкая слова, справились, далеко ли отсюда ближайший мусульманский аул. Оказалось, что дорога туда неблизкая. Делать нечего, приходилось ночевать в русской избе, хотя им этого очень не хотелось.