Осенью Халима приняли в «Кафия»-ханы. Отныне он стал в медресе своим человеком, полноправным его гражданином. Халим сразу же почувствовал, как изменилось к нему отношение не только товарищей и великовозрастных шакирдов, но даже учителей. Стало ясно, что вот уже три года он не напрасно переводит в городе деревенский хлеб и домашнее печенье юачу, иначе говоря, выражаясь языком шакирдов, он не какой-нибудь там зряшный объедала, трутень, а настоящий, всеми признанный шакирд. Настало время подтвердить это своё положение перед самим хазратом, чтобы выйти, наконец, из разряда «Сарыф»-ханов, к которым все относятся без всякого почтения, презрительно кривя губы. Он ждал этого дня как чуда, как праздника, с которым не смогли бы сравниться ни любимый с детства сабантуй, ни поездка с отцом в соседнюю чувашскую деревню на Никулину ярмарку.

И вот долгожданный день настал. Одевшись в новые белые штаны и рубаху, камзол, который сшили для него в деревне, новенькие ичиги, он стал ждать появления хазрата. Время тянулось долго. Халиму казалось, что стрелки часов совсем не двигаются. Он молился, чтобы хазрат не захворал и не сорвал встречу. Сердце гулко стучало в груди, Халим не спускал с калитки глаз.

Наконец показался хазрат. Халима охватил озноб. Чтобы скрыть волнение, он неожиданно для самого себя залился вдруг каким-то неестественным, нервным смехом.

– Тс-с-с! – пронеслось по всему медресе. Все затихли.

Халим взял книгу «Кафия» и вместе с товарищами пошёл на занятие. Хазрат опустился на подушки. Шакирды дугой разместились вокруг, заняв места, согласно положению. Халим с товарищами оказался в середине дуги, то есть в месте, куда уважающие себя шакирды не садились. Медресе напряжённо ждало, словно должно было произойти событие, из ряда вон выходящее. Хазрат вынул большой платок, высморкался и, привалившись на гору подушек, проговорил важно:

– Читайте!

Нервы Халима были натянуты, как тетива лука. Он дрожал так, что зуб на зуб не попадал. С большим трудом, собрав все свои силы, он выкрикнул:

– Алькалимат…

Всё! Самое страшное осталось позади – первый шаг сделан. Он вдруг почувствовал облегчение, словно с плеч свалился тяжёлый камень. Шаблонный вопрос хазрата, к ответу на который Халим приготовился заранее: «„Алькалимат“ – что это? Слово или нечто иное?», Халим, даже не дослушав до конца, громко и чётко, как николаевский солдат, выпалил:

– Нет, не слово! Это сложное образование. Чтобы быть словом, оно должно быть в единственном числе!

Хазрат, напустив на себя важности, спросил низким, трубным голосом:

– Состоящее из чего?

Не успел он договорить, как Халим снова отчеканил:

– Из определённого артикля и слова «калима»!

На все последующее вопросы он отвечал так же быстро и уверенно. Халим окончательно вошёл в роль и был бы счастлив отвечать на вопросы хазрата весь день. Однако после четырёх или пяти вопросов хазрат промолвил:

– Так, так, отлично!

Но Халим, словно скаковая лошадь, вошёл в раж и уже не мог остановиться. «Эх, спросил бы ещё что-нибудь!» – всей душой желал он. Задав ещё несколько вопросов, хазрат обратился к учителям:

– Это чей же такой?

Хальфа Халима ответил:

– Хазрат, он сын такого-то из такой-то деревни. Учится у меня.

– Ну что ж, да наградит его Аллах многими полезными знаниями, – хазрат воздел руки для молитвы.

Шакирды последовали за ним. Пошевелив губами, старик опустил руки. Халим стоял перед ним, не зная, что делать дальше. Шакирд, сидевший рядом, ткнул его в колено и шепнул: «Иди, чего стоишь?».

Халим вышел. От радости он не чуял под собою ног, они сами несли его куда-то. Всё существо новоявленного «Кафия»-хана переполняло беспредельное счастье, которое не умещалось в груди, так и рвалось наружу. Он пробовал размышлять, но мысли разбегались, не слушались его, он сам себя понять был не в состоянии. Как это могло случиться, что он, Халим, сын обыкновенного мужика, выдержал испытание по «Кафия» перед самим хазратом! Какая победа! Какая радость! Халиму казалось, что он высоко вознёсся над братьями, над отцом, которые были всего лишь простыми пахарями, ведь он теперь – истинный шакирд! Это ли не чудо! Любой на его месте так же радовался бы! Он не заметил, как мысли его приняли другой поворот. В голову пришла поразившая его догадка: а ведь он теперь совсем другой человек! Где тот Халим, который ещё не испытал счастья стоять перед хазратом и отвечать на его вопросы; тот Халим, который так долго пребывал среди «Сарыф»-ханов?! Да, он стал другим! Халим чувстовал, как голова его постепенно увеличивается, растёт. Ему стало казаться, что он попал в роскошный дворец, украшенный яркими цветами. Прекрасные, ласковые девушки окружают его, готовые выполнить всё, что он пожелает. Он всё ещё видел перед собой хазрата, который, отвалившись от горы подушек, молился за него, говоря: «Да наградит его Аллах многими полезными знаниями». Губы Халима растянулись в блаженной улыбке, глаза смеялись. Словно русский князь, получивший в Сарае из рук хана ярлык на правление, он не помнил себя от радости. В душе рождались мечты, одна прекрасней другой. Увлёкшись, Халим рисовал в воображении собственное будущее: он представлял себя то «Исагужи»-ханом – несокрушимым мастером дискуссий, то «Соллем»-ханом – любителем устраивать в городских медресе диспуты, то «Гакаид»-ханом – прославленным наставником шакирдов, то «Мулла джаляль»-ханом, жизнь которого прошла в медресе среди шакирдов, ставшим впоследствии знаменитым проповедником в мечети; а то вдруг вообразил, будто он женат на красавице и едет с ней в тарантасе в гости. И ещё множество других фантазий роилось в его голове. Жизнь должна была дарить ему одни только радости и наслаждения. Он вообразил себя возвращающимся с войны солдатом-победителем и радостно маршировал по опустевшему медресе из конца в конец, пока не наткнулся на хазрата, который в сопровождении учителей и шакирдов неожиданно появился на пороге. Товарищи принялись поздравлять Халима, а хальфа даже поблагодарил:

– Спасибо, не подвёл.

– Ну вот, теперь ты настоящий шакирд, – сказал другой хальфа.

Тут кто-то крикнул:

– Такое дело отметить полагается! «Кафия»-хан – не шутки, это тебе не староста в ауле! Староста – и тот пивом угощает!

Хромой уж тут как тут, кричит, распоряжается, будто городовой:

– Ты, мужичье отродье, шакирдом заделался, так что давай, угощай!

Один из чайдашей шепнул:

– И верно, Халим, неплохо бы угостить, а?

Приятель же сказал деловито:

– Говори, друг, с чего начнём! Учителей угощать положено.

Халим понял, что от угощения ему не отвертеться.

– У меня почти ничего нет, – проговорил он растерянно и перечислил, что было. Товарищи посоветовали написать домой: «Я выдержал испытание у хазрата. Теперь надо угостить учителей и приятелей-шакирдов, вместе с которыми пью чай. Пришлите мёду, масла, гуся и денег…» Отец, хотя и не понял, что за «испытание» такое выдержал сын, всё же, порадовавшись за него – сын, мол, больших успехов добился! – и повёз ему мёд, масло, гуся, юачу, кош-теле, чак-чак, а также всё необходимое для плова: мясо, рис, изюм, бараний жир и прочее. Доставив всё это в медресе, отец нерешительно почесал затылок, словно собирался сказать что-то.

– Отец, у тебя ко мне дело? – спросил Халим.

– Да вот, сынок, думаю: может, мне самому надо угостить твоих учителей? – проговорил тот, давая понять, что хотел бы присутствовать на столь важном для сына торжестве.

Но Халим, не раздумывая, заявил:

– Нет, нет, отец, никак нельзя – в медресе такое не принято.

– Да, наверное, ты прав, сынок. Ты совсем взрослый стал, как я погляжу. Ладно, не буду помехой твоему благоденствию…

Халим про себя посмеялся над желанием родителя: «Что ни говори, а всё же простоват он у меня – мужик, что с него возьмёшь!» (После приёма в шакирды он себя к мужикам не причислял.) Приятели Халима тоже посмеялись над словами старика, искренне недоумевали, как он не понимает, что Халим теперь не ровня ему.

Настал четверг. Халим с товарищами устроил для учителей и старших шакирдов обед. Приготовили плов, салму, нарезали холодной гусятины; к чаю подали масла, пиалы с мёдом. Во время обеда настроение у Халима было приподнятое. Он угощал гостей, разговаривая с ними как равный с равными. Когда он рассказал о просьбе отца присутствовать на этом застолье, все посмеялись над старым простаком.

Жизнь снова вошла в привычную колею. Последовали новые испытания. Халим отчитался перед хазратом не только по «Кафие», но и по «Алькалимату», а также по «Шархе-мулле». По «Марфугату» он давно был выслушан своим хальфой. Теперь важнее всех прочих дел для Халима стали обязательные еженедельные занятия с хазратом. Вступление в «Кафия»-ханы изменило жизнь и даже принесло определённые выгоды: в самом начале зимы он, например, был приглашён на свадьбу какого-то бая и попал на пиршество, что вызвало зависть у Шайхуллы, сына муллы из соседнего аула, который в медресе поступил раньше, и ростом вымахал выше, но дальше «Анмузажа» продвинуться не смог.

Жизнь в медресе шла своим чередом. Среди зимы дважды собиралась «калпания»; несколько шакирдов женились и угостили по этому случаю всех чак-чаком. Случилось ещё одно событие, которое для Халима было новостью. Однажды утром Хромой, эта ходячая газета медресе, объявил:

– Прибыли мужики из Каенсара, желают выбрать себе муллу.

Народ, хорошо зная Хромого, воспринял его слова с недоверием. Но тут один шакирд, который не пропустил ни одного намаза, поскольку хорошей учёбой показать себя ему не было дано, подтвердил:

– Он верно говорит. После утреннего намаза я сам видел, как три мужика о чём-то говорили с хазратом.

Новость больше всего взволновала учителей. Каждый из них тайно желал, чтобы выбор пал на него, мечтая о безбедной и независимой жизни в ауле. Хромой раздобыл где-то подробности:

– Мулла-то у них, оказывается, с параличом лежит, – рассказывал он. – А у него единственная дочь. Дом, хозяйство в полном порядке, ещё и лошадь с тарантасом есть.

Хромой своими разговорами лишь подлил масла в огонь – воображение разыгралось вовсю. Шакирды, закатив глаза, представляли себе юную прелестницу – дочку муллы, как наяву, видели дом и экипаж. В одном углу принялись выяснять, какие у девушки глаза – чёрные или голубые, – дело чуть до ссоры не дошло. Хромой между тем принёс новые сведения: в ауле, дескать, есть замечательный бай, который о том только и мечтает, чтобы выдать свою дочку за муллу. Шакирды тут же стали сравнивать двух девушек, которых в глаза не видели, и спорили до хрипоты, доказывая друг другу, какая из них лучше. Кто-то даже высказал готовность жениться сразу на обеих.

Тут явился работник хазрата и вызвал уважаемого хальфу Мубаракжана.

– Мужики из Каенсара тебя просят в муллы, но хазрат сказал им: «Нет. Махалля у вас бедная, он здесь нам самим нужен». Предложил им поговорить с хальфой Галиакбером. Только мужики не унимаются, хотят поглядеть на вас обоих. Так что хазрат велел: «Пускай потолкуют по-хорошему».

Выполнив поручение хозяина, работник принялся выкладывать всё, что ему было известно по этому делу. Послушать его кинулись все, кто оказался поблизости. Хромой, словно ему кто-то поручил выяснять всё до мелочей, замучил работника расспросами про жену муллы с дочкой, про дом, про землю, про хозяйство, не забыл разузнать, много ли скота и ещё многое другое, а потом пошёл ковылять по медресе, разнося новость по всем углам, сильно привирая и расцвечивая действительность небывалыми подробностями.