Считанные деньки летели быстро. Разлука надвигалась неотвратимо. И чем больше приближалась она, тем тягостней становились мысли Халима. Он с тоской думал о медресе: жизнь впроголодь, суровые порядки, все эти осточертевшие «рама, ярми», мальчишки, учителя – все на одно лицо. Временами сердце сжималось от страха, который холодом сковывал всё его существо. Но Халим храбрился, чтобы мать и сёстры не догадались, как ему тяжело. Пусть думают, что всё у него в порядке, что он возвращается в город с удовольствием. Но слёзы порой подступали к горлу, и подавить их было непросто.

В пятницу после полуденного намаза Халим простился с муллой и с друзьями.

Настал вечер. Последний вечер дома. Мать была с ним ещё ласковей, ещё нежней, чем прежде. И сёстры говорили с грустью:

– Ну вот, опять уезжает, а мы на него и наглядеться-то не успели!

После вечерней молитвы семья собралась на обед. Потом Халима отправили в баню. Мать и сёстры ждали его с кипящим самоваром. Скатерть была уставлена мёдом, маслом, хрупкими розочками кош-теле, любимым юача, ломтями пышного белого хлеба. Мать не выдержала и, ласково погладив сына по спине, всплакнула:

– Гусёночек мой уезжает!

Халим, чувствуя, что не сможет сдержать подступившие слёзы, отошёл в тёмный угол и, пересилив себя, вернулся. Чаепитие продолжалось. Потом сёстры наполнили небольшие мешки гостинцами, мать положила мелкие беляши, несколько кусков масла, умяв их руками, печенье.

– А это для твоего учителя, – сказала она и сунула в мешок гуся. – Это передашь своему чайдашу, о котором ты рассказывал, – и положила довольно большой балиш с гусиными окороками.

Старшая сестра, посоветовавшись с младшей, положила пару вышитых портянок с кружевными краями.

– Это отдашь учителю, – сказала она.

Халим удивлённо поднял на неё глаза и покраснел. Сестра потупилась.

В ту ночь Халиму не удавалось уснуть. Мрачные видения из жизни медресе не отпускали его. Теперь они были во много раз страшнее прежнего, жизнь там казалась невыносимой, а эти «рама, ярми» на чужом непонятном языке вызывали у него отвращение. Он долго ворочался с боку на бок и, окончательно измучившись, уснул.

Слова:

– Сынок, вставай, вставай! Брат уже запряг лошадь, – снова разбередили его исстрадавшуюся душу.

Он торопливо соскочил с постели, умылся, оделся и сел завтракать. Чай пили в полном молчании. Всё уже было сказано. Потом отец долго читал молитву.

– Одевайся, сынок! – сказал он.

Халим медленно поднялся, словно всё ещё не веря в свой отъезд, потом вдруг заторопился – хотелось быстрее покончить с тяжким расставанием, оказаться в дороге. А там будь, что будет!

Прежде всего он простился с матерью, избегая смотреть ей в лицо, потом – с сёстрами. Выйдя на кухню, пожал руки жёнам братьев. Возле саней простился с братьями и, закутавшись в просторный тулуп старшего брата, влез в сани. Ещё раз взглянув на милые лица матери и сестёр, смутно проступавшие в свете маленького фонаря, крикнул:

– Прощайте!

Лошадь тронулась с места. Сзади послышался голос матери:

– Будь здоров, сынок!

Из глаз, щекоча лицо, покатились долго сдерживаемые слёзы. Халим мотнул головой и вобрал в себя холодного воздуха. Так ему удалось остановить слёзы. Лошадь бежала против ветра. Ветер задувал во все доступные ему места, словно задался целью выветрить из Халима гнетущие мысли. Чувствуя, что замерзает, Халим повернулся к ветру боком и наклонил голову. Под скрип полозьев наплывали разные мысли. Непримиримый спор между медресе и аулом продолжился.

Он задремал. От голоса кадия: «Намаз!» – проснулся и огляделся. Они ехали по чувашской деревне. В печах чувашских изб горела солома, то и дело освещая окна всполохами огня. «Вот же, и здесь живут люди, – думал он, – ни о каком медресе знать не знают, сидят себе в тёплых домах и никакой кадий не заставляет их творить намаз». Но эта мысль почему-то не принесла ему облегчения. Он снова начал клевать носом. Тревожные видения, сотканные из сна и яви, не покидали его.

– Тр-р-р!

Халим открыл глаза и, увидев перед собой медресе, испугался. Хотелось вцепиться в сани, в отца и закричать: «Я не слезу, не хочу, не пойду!» Но, как всегда, непостижимая сила толкала его вперёд. Он тихонько сполз на землю и, разминая затёкшие ноги, захромал с мешком в руках к двери. Навстречу выскочил чайдаш и закричал радостно:

– О, чайдаш вернулся, чайдаш!

Раздевшись, Халим поздоровался с товарищами и с учителем. Отец, пожав учителю руки и простившись с Халимом, вышел.

Халиму казалось, что за время его отсутствия в медресе что-то должно было произойти.

– Что нового? Случилось что-нибудь? – расспрашивал он шакирдов, но, узнав, что ничего не изменилось, даже взгрустнул немного.

Поздоровался и со старшими шакирдами. Те, конечно же, принялись за старое:

– А, приехал! Ну что, сестрицы живы-здоровы? – говорили они.

А тот, что особенно досаждал Халиму, закричал:

– О, шурин пожаловал! Привет! Ну и как там моя Марзия поживает? Подарочек мне прислала? Портянки там или онучи?

Халим, привыкший к подобным шуточкам, уже не обижался, но всё же надеялся, что бородачи не сразу накинутся на него, дадут чуточку прийти в себя.

Подхватив сумки, они с чайдашем отправились на чердак. Насыпав в карман приятеля юачи, он сказал: «Тут мать гостинец тебе прислала», – и протянул бэлиш. Гуся отнёс учителю. Продолжая разбирать мешки, увидел портянки, которые сестра просила отдать учителю, и смутился. «Ну как мне передать это? Что сказать учителю? – думал он. – А вдруг спросит: „От кого подарок?“» Так и не придумав ничего путного, он решил отложить это неприятное дело на потом и в сердцах сунул портянки на дно корзины.

День был базарный. Приехавшие из аулов мужики то и дело просовывали в дверь голову и кричали:

– Пускай сынок нашего муллы выйдет к нам! – Как будто каждый обязан был знать, кто является сыном их муллы.

– Кого надо? – спрашивали шакирды, пытаясь выяснить, о ком идёт речь, но в ответ слышали одно и то же:

– Говорю же, сына муллы!

При виде озадаченных физиономий, посетители искренне удивлялись:

– Да как же ты не знаешь нашего махдума?! Он ведь здесь учится!

Всё медресе потешалось над подобными гостями.

Куда ни посмотри, шакирды заняты делом: кто посылку разбирает, достаёт из мешка продукты, кто собирает грязное бельё, чтобы отправить домой, кто, подложив толстую книгу, старательно пишет на коленях письмо, склонив голову набок. В этот день на базаре и на постоялом дворе всегда можно найти односельчан, отправить с ними письмо, получить посылку из дома, или, наоборот, переслать в аул продукты. Шакирдам, жившим в городе, уроков в базарный день не давали, а потому они сидели по домам. Те же, кому не надо было никуда идти, проводили время, как хотели. Чайдаш предложил:

– Пошли на базар!

Халим стеснялся отпрашиваться у хальфы, поэтому чайдаш получил разрешение сразу на обоих. На базаре они случайно наткнулись на отца Халима. Тот сначала удивился встрече, потом сказал:

– Подождите меня, я только вожжи вот здесь куплю, а потом пойдём пить чай.

Чайдаш не был уверен, что его тоже пригласили, и собрался уйти. Он потянул Халима за рукав, но тот уговорил остаться.

Отец очень долго выбирал вожжи, потом принялся торговаться – половина слов по-русски, половина по-татарски:

– Ну, Иван-бабай, сто двадцать! – говорил он.

А тот отвечал на таком же языке:

– Вала, нет, Шариф, сто сорок!

Препирались почти полчаса, наконец, вожжи были куплены. Перевесив покупку через руку, отец сказал:

– Ну, дети, пошли! – и повёл к магазину, в витрине которого за стеклом высилась целая гора калачей. Отец Халима купил большой калач, при виде которого у чайдаша потекли слюнки, потом прикупил мёду, поинтересовавшись прежде у продавца: «Мёд есть у тебя?»

– Ну, а теперь чай пить! Я ещё не пил сегодня, – признался он и повёл ребят на постоялый двор.

Кипяток принесли в чайнике. Заварили чай, нарезали калач. Отец угощал своих гостей и расспрашивал чайдаша:

– Ты откуда будешь? Чей сын?

Чайдаш, прихлёбывая чай и жуя калач с мёдом, рассказывал, откуда он родом и кто его родители. После чая отец вынул кошелёк и каждому дал по три копейки. Шакирды простились и ещё на улицу выбраться не успели, как начали совещаться, что купить на полученные деньги. Чайдаш сказал: «Ты только что из дома приехал, а потому на все три копейки должен купить конфет!» «Ничего подобного! Мой отец дал, поэтому купить должен ты!» – не соглашался Халим. Они кричали, ссорились, но поскольку пора было возвращаться и времени на драку не оставалось, оба, зажав свои копейки в кулаке, отправились в медресе, так и не потратив их.

Прошёл ещё один день. Халим принялся, наконец, за уроки. Жизнь вошла в привычное русло – пили чай, изредка перепадало что-нибудь горячее, и уж от души наедались лишь во время редких «калпаний».

Так миновала зима. Халим делал успехи – прошёл не только «Шархе Габдуллу», но и «Кавагид» с «Таркибом».

Но вот установились чудесные весенние дни. В окнах выставили внутренние рамы. И тут шакирды стали исчезать куда-то. Ряды их день ото дня таяли, словно весенний снег. В медресе стало тихо. Учиться не хотелось. Сами хальфы теперь каждый день парами стали уходить на прогулку.

За Халимом приехал брат. Увидев, как похорошел аул, Халим тотчас забыл про медресе. Деревенское молоко, катык, супы, мясо быстро заставили забыть о голодной жизни; цветущие луга, душистое сено, весенняя страда вытеснили из памяти и «Шархе Габдуллу», и «Кавагид», и «Таркиб» – из головы улетучилось всё, что с таким тщанием было заложено в медресе. Халим, казалось, никогда не слышал и не видел книг с такими названиями.

Но весёлое лето прошло, у порога снова встала осень. Урожай был собран. Пришло время возвращаться в медресе. И Халим отправился в город.