В медресе Халим сразу же почувствовал необычное напряжение. Не заметить этого было просто невозможно – все от мала до велика будто превратились в единое ухо, которое замерло, прислушиваясь, в ожидании чего-то и чутко откликалось на каждый звук, каждое слово. Стоило в воротах показаться какому-нибудь человеку, как все кидались к нему с одним и тем же вопросом:

– Ну что? Ну как?

Никто не решался отлучиться из медресе, боясь упустить какую-то важную новость. Тут уж было не до учёбы. Учителя перестали заниматься своим делом, а шакирды и думать забыли о предстоящем диспуте. Спрашивается, чего ждали все эти люди, какого выдающегося события, способного застопорить течение жизни в медресе? Что впереди – великое несчастье или же радость какая-то умопомрачительная? В глазах шакирдов светится надежда. Шагая в нетерпении вдоль половиц туда и обратно, они вынашивают какие-то мечты, заливаясь временами счастливым смехом.

А дело-то было в том, что всё медресе, оставив работу, забросив учёбу, ждало кончины матери Галим-бая Зухры-абыстай. Деньги, которые положено раздавать во время церемонии похорон – тахлиля и женазы, – лишали покоя всех, не позволяя думать ни о чём другом, увлекая горячие головы в царство сладостных грёз. Каждый прикидывал, сколько ему перепадёт по его положению. Порой им казалось, что деньги уже в кармане. Это будоражило воображение, и все вновь и вновь размышляли над тем, как их потратят, что купят, что пошьют. Учителя за чтение Корана надеялись получить три рубля, после тахлиля – ещё по рублю, по рублю за доставку покойницы к могиле, да на кладбище по пятьдесят копеек. На эти деньги можно купить ичиги с кавушами, чтобы было, чем поразить всех во время очередной «калпании». Кто-то мечтал заказать джилян, чтобы продемонстрировать его в родном ауле на радость матушке и на зависть мулле, отцовскому сопернику. Кто-то хотел бы приумножить собрание своих книг, купив «Джамиг-р-ромуз». А кто-то предпочитал приберечь денежки на будущее. Шакирды постарше надеялись заработать на тахлиле и получить кладбищенское подаяние. А если повезёт и удастся читать Коран по жребию, будет ещё. А, может, носилки нести посчастливится, если наймут для этого двадцать четыре человека? Вот тогда можно будет купить чай, или книгу, а то и ичиги. Мальчишки помельче ни на чтение Корана, ни на доставку носилок рассчитывать не могли. Одна надежда – тахлиль да милостыня на кладбище. Они всё же полны радужных ожиданий, то и дело считают деньги, которых у них нет, да спорят друг с другом.

Один говорит:

– За тахлиль нам по двадцать копеек подадут да ещё по двадцать на кладбище. Ого, два раза по двадцать! – и хихикает, будто деньги у него уже в кулаке.

Другой возражает:

– Как же, плешивый шайтан, держи карман шире! По пять копеек получишь – и за то спасибо скажешь!

– А вот мне уж точно подадут – чалма у меня знатная! А у вас что? Ни чалмы, ни джиляна. Малайки вы бесштанные! – хохочет третий.

Эти двое сразу приуныли: а ведь и верно, прав он – ни чалмы и ни джиляна.

Неизвестно откуда, неизвестно от кого поступила новость: мол, за ходом болезни ведут наблюдение, будет точно установлено, когда конец. По части новостей Хромой оказался проворнее всех. От кого-то он слыхал, будто абыстай завещала раздать после своей смерти четыреста рублей!

– Целых четыре сотни! – удивлялись шакирды. – Мулла Шакир, что бы ты сделал, будь у тебя теперь четыреста рублей?

– Я бы шубу из голубой парчи заказал, ярко-алый кармазиновый казакин, дом бы построил, женился бы на шестнадцатилетней красотке, а потом мы с женой вдвоём ездили бы в гости.

– Нет, джигиты, – воскликнул другой, прервав полёт фантазии муллы Шакира, – я бы сегодня же в Бухару подался, снял бы там хорошую комнату да пожил бы лет этак шесть или семь.

– А я, друзья, хвастать не стану, – сказал третий, – с четырьмя сотнями в кармане я бы, валлахи[13], торговать начал. Купил бы самого резвого коня из тех, что на месте устоять не могут, да и помчался бы по улице: «Э-эй, посторонись, народ! Посторонись!» Пускай бы Губайдуллу-муллу да Шакира-муллу от страха перекосило: большой начальник, мол, едет!

– Ну а ты, Ахмади-абзы, что бы сделал ты? – спросил один, и сам же начал отвечать. – Я, я, братья, знаю, что бы он сделал. Нашёл бы бая какого-нибудь, который в хадж собирается, да заказал бы ему «Тафсир» из Истанбула. Потом у старого Галима-муллы (вы его знаете) выкупил бы рукопись «Мишкята». Верно я говорю? Так ведь, Ахмади-абзы?

А тут снова Хромой с очередной своей новостью:

– А ещё для медресе корову купить велела, – сообщил он.

Шакирды тут же принялись делить коровью тушу. Мнения разошлись. Одни говорили:

– Мясо надо делить по положению, какое каждый занимает.

Другие возражали:

– Нет, каждый шакирд должен получить свою долю.

Поднялся шум – спорили, ругались.

Хромой, подсчитав сколько мяса выйдет из одной туши, прикинул, что достанется ему. Оказалось, по положению делить выгодней, и он решительно встал на сторону первых.

Возникла проблема.

– Со шкурой-то как быть?

Наперебой посыпались предложения:

– Есть у меня кожевник на примете, друг мне. Я продам шкуру!

– А у меня знакомец такой-то. Лучше ему продать!

Снова вспыхнула перебранка.

А тут ещё новость:

– Слышно, на медресе три хатема[14] закажут. – Тут же кинулись обсуждать, кому выпадет читать Коран. Снова два мнения, снова ругань. Вопрос возникал за вопросом, – все тут же, забыв о прежнем, переключались на новый.

Так прошёл день, настал вечер, потом наступил следующий день, а Зухра-абыстай всё ещё была жива. Шакирды давно уже приготовились ехать к себе в аулы и не уезжали – боялись упустить столь важное событие. Некоторые успели позвать уважаемых отцов и братьев своих, оторвав их от дел. Сыновья мулл близлежащих аулов искали пути, чтобы известить родственников о женазе. Юные шакирды были заняты добычей чалмы и джиляна, стараясь выглядеть солидней. Они просили родных прислать им чалму из дома, на время выпрашивали джилян у городских знакомых. А женщина всё не умирала. Шакирды посылали ей недобрые напутствия, проклинали за то, что так долго противится смерти. Прошёл слух, что ходжа Бахаветдин, ещё какие-то хаджи и святые за некую мзду обращались к самому Газраилу, ангелу смерти, читали молитвы и отходную «Ясин», просили, чтобы поторопился забрать старухину душу. Однако ни хаджи, ни святые ничем помочь не смогли – Зухра-абыстай всё не умирала и не умирала. Шакирды всякую надежду потеряли и уж подумывали снова взяться за учёбу. Кое-кто из них, озлившись вконец, готов был своими руками удавить Зухру-абыстай, а некоторые, видя, что ожидание напрасно, решили всё же ехать к себе в аул. И вот вечером в воротах появился человек. Кто-то из шакирдов сказал:

– Это работник Галим-бая!

Все, кто был в медресе, словно громом поражённые, застыли на месте и вытянув шею ждали, что скажет пришедший.

Он поздоровался. Все уставились на него в ожидании слов: «Завтра после полудня женаза».

Но человек, несколько смущённый таким приёмом, тихим голосом проговорил:

– Мне Садык-хальфа нужен. – Тот не заставил себя ждать. – Абзы послал меня за тобой. Сказал, чтобы быстро явился. – И вышел.

Новость взбудоражила всех: «Зачем зовёт? Что ему надо? Что же он за шишка такой, этот Садык-хальфа? Вот ведь счастливчик какой!» Каждый – и учителя, и шакирды, и мальчишки – все были полны зависти, проклинали судьбу за то, что не оказались на месте Садыка-хальфы. Хальфу проводили злобными взглядами, готовые уничтожить его. А потом все вместе стали с нетерпением ждать его возвращения – узнает ли он правду – умрёт ли наконец эта женщина. Время шло мучительно долго. Часы, казалось, остановились. Начало смеркаться. А Садыка-хальфы всё не было. Настало время намаза икенде. Даже те шакирды, которые никогда не пропускали намазы, на этот раз в мечеть не пошли. Не желали получить новость Садыка-хальфы из вторых рук.

Но вот долгожданный хальфа явился. Встретили его так, будто он сам падишах, и засыпали вопросами:

– Что новенького? Что случилось? Умерла? Умирает? Когда умрёт? Сколько ещё ждать? Коран читать будут? Сколько человек носилки понесут?

Садык-хальфа не знал, с чего начать. Наконец заговорил:

– Плохи дела. Меня позвали читать «Монжию» и отходную. Умирает она, конец близок – не сегодня, так завтра. Губы уж спеклись совсем.

Долгожданное «умирает» вызвало у всех вздох облегчения – надежда затеплилась вновь. Шакирды тотчас принялись мерить чалмы и джиляны. Некоторые переспрашивали с недоверием:

– Это правда, что умирает? – и садились строчить отцам письма, вызывая на похороны. Вечерний чай прошёл оживлённо: рассказывали весёлые истории, вспоминали похороны бывших баев и их жён. Стемнело. Желанное известие так и не поступило, но шакирды, уверовавшие в близкий конец старухи, спали спокойно.

На другое утро из соседних аулов приехали несколько шакирдов, какие-то муэдзины, муллы и прочий народ. Хромой, увидев среди приезжих муллу, известного тем, что в жизни не пропустил ни одни похороны, воскликнул:

– Ну, братцы, она точно умрёт! Если уж Жамал-мулла припожаловал, – а этот падальщик хорошо чувствует запах мертвечины, – значит, всё в полном порядке.

– Да уж, этот-то знает, – поддакнули шакирды.

Приезд посторонних шакирдов однако несколько охладил общее ликование. Из-за них кто-то будет отстранён от чтения Корана и к носилкам допущены будут не все, кто надеялся. Хромой, к примеру, очень расстроился. Он напал на непрошенных гостей, словно они отца его родного убили. Теперь он занял сторону тех, кто считал, что мясо коровы надо делить подушно.

Прошёл ещё один день. А известия всё не было. Снова наступил вечер. Посторонних шакирдов ещё поприбавилось. Нетерпение всё нарастало.

Наконец показался Галим-бай. Известие о его появлении смерчем пронеслось по медресе, и снова всё смолкло – толпа превратилась в одно чуткое ухо.

Бай поздоровался и плаксивым голосом сообщил:

– Шакирды, матушка наша ушла из жизни. Завтра после полудня… пожалуйте на женазу. Все – и стар, и мал. – Взглянув на Садыка, добавил: – Хальфа, сегодня надо бы… Коран почитать. Вы уж сами смотрите, как лучше. Она завещала читать Коран до самой могилы. Три чтеца. Как уж вы с этим справитесь, решайте…

Все учителя, чтобы не затягивать разговор, успокоили бая:

– Хорошо. Вот сейчас отслужим ахшам, потом пойдём читать Коран. Там и обсудим всё. А сейчас давайте-ка, шакирды, вместе помолимся. Бике была святым человеком, пусть Аллах будет милостив к ней, да пребудет душа её в раю.

Галим-бай ушёл. Лица шакирдов озарились радостью. Все, от мала до велика, прыгали, кричали, смеялись так, словно это были не шакирды, а воины, с победой вернувшиеся после взятия большого города. Веселье длилось недолго, снова начали спорить, кто будет читать Коран. Хальфы, пользуясь своим положением, решили, что все три хатема прочтут сами, однако народ с этим не был согласен. Пошли крики, протесты, и в конце концов всё обернулось скандалом. Шакирды, обычно почтительные к своим наставникам, теперь безо всякого стеснения ругались с ними на равных. Готовы были уж бежать к хазрату, но тут учителя пошли на попятный. Посоветовавшись между собой, подключили к хатему и шакирдов. Приступили к составлению списка. Бородачи, волнуясь, замерли в ожидании: повезёт или не повезёт. Только Хромой никак не мог спокойно стоять на единственной своей ноге. Но вот очерёдность установили, учителя ушли. Шакирды начали готовить к завтрашним событиям чалмы и джиляны. Халим тоже приспосабливал к голове кусок чалмы, который дал ему чайдаш, навертев его на полотенце; примерял старый длинный джилян хальфы.

Всё готово. Теперь дело за женазой.