«Намаз!» – слова эти разбудили Халима. Живо вскочив, он нашарил ногами башмаки, чтобы пойти на омовение, но вспомнил, что вернулся домой. Под ним мягкая перина, в соседней комнате в печи уютно потрескивают поленья. Наконец-то Халим окончательно проснулся и осознал, где находится. Как хорошо, что не надо бежать во двор, толкаться в очереди за ледяной водой, которую потом кулаками надо отстаивать, чтобы не отняли, пить чай с чёрствым куском хлеба и долбить эти осточертевшие «рама» и «ярми»! Он снова лёг и с наслаждением потянулся в тёплой постели. Перина, показалось, ласково обнимала его, согревая своим теплом. При падавшем сверху свете он принялся разглядывать развешанные по стенам полотенца и отбрасываемые тулупами тени, которые напоминали какие-то диковинные существа. Халим засмеялся.

Вот осторожно, на цыпочках прошла сестра, держа что-то в руках. Халим, понимая, что дома он дорогой гость и может делать всё, что захочет, лежал, нежась в постели, и был вполне счастлив.

Прислушиваясь к потрескиванию печи, он снова унёсся мыслями в медресе. «Там все встали уже, – думал он, – чайдаш, небось, ставит самовар. Интересно, кто вчера вместо меня ходил за водой? Чайдаш, бедняга, теперь на холоде совершает омовение, а я нежусь в тепле». Представил он и других шакирдов, огромное, некрасивое помещение медресе, кадиев. «Как же они живут там, – думал он, – когда есть такие мягкие перины, тёплые дома, такие заботливые мамы, сёстры? И чего они там мучаются, почему не разъезжаются по домам?» – думать так было приятно, но тут же как ответ на эти вопросы вспомнились «бага», «ябигу» – спряжение арабских глаголов. «Если все разъедутся, что же будет с шакирдами? Как смогут они стать великими хальфами? Как научатся без смущения и страха беседовать с хазратом?»

Чуть слышно ступая, вошла мама. Халим закрыл глаза и притворился спящим. Она долго стояла, глядя на него, потом вышла. В соседней комнате сказала дочери:

– Уж очень хорошо спит, даже будить жалко.

На что сестра отвечала:

– Пусть отоспится, бедняжка. Там, небось, нелегко ему, вон как похудел.

Халиму было приятно, что его балуют, жалеют. «И правильно! Надо баловать…» Не успел он додумать мысль, как мать заговорила снова:

– Отец сказал, что в учёбе он на хорошем счету. За считанные дни догнал сына муллы, что из аула Нугман.

Халиму приятно было слышать о себе такое. Он снова тихонько засмеялся. А ведь и в самом деле, за одну неделю обскакал он того парня…

Мать между тем говорила:

– И всё же, дочка, во дворе уж светло. Отец собирался хазрата на завтрак привезти. Может, разбудить надо Халима?

Халим радовался, слушая их. Чтобы успокоить мать, он шумно вздохнул, делая вид, будто просыпается, и крикнул чуть громче, чем следовало бы:

– Мам, сколько времени? Что, уже на намаз становиться пора?

– Пора, гусёночек мой, пора. Отец давно творит намаз.

Халим потянулся, зевнул и сел. Так не хотелось вылезать из тёплой постели!

– Встаёшь, сынок? – мать принесла ворох одежды. – Вот, надень это. Отец собирался муллу к чаю позвать.

Халим скинул с себя рубаху, штаны и влез в прохладную новую одежду. Он спрыгнул с кровати и вышел из комнаты. Сестра, стоявшая возле саке, спросила:

– Встал? Вот тёплая вода. И мыло там же.

Халим сел на краешек саке и долго смотрел на причудливо извивающееся в печи пламя.

– У вас в медресе соломой, что ли, топят? – поинтересовалась сестра.

Халим посмеялся про себя над таким вопросом и сказал:

– Да нет, сосновыми дровами. Только печи у нас в медресе очень большие. Целых четыре.

– Как, больше нашей мечети? – удивилась сестра.

Халим не был уверен в этом, но всё же сказал, не желая наносить урон величию медресе, которое сложилось в представлении сестры:

– Ну да, бо-о-ольшущие!

Сестра спросила, понизив голос:

– А шакирдов у вас много? Хорош ли собой хальфа?

Халим, с подозрением покосившись на сестру, словно между нею и учителем могло что-то быть, ответил только на первый вопрос:

– Шакирдов полно, видимо-невидимо.

Он не спеша подошёл к большому тазу и с наслаждением стал плескаться в тёплой воде, как утка.

За окнами тем временем совсем рассвело. Сестра заправила за Халимом постель. Брат открыл ставни. Халим сел на саке и через участки окна, не затканные ледяными узорами, стал разглядывать улицу и соседей, проходивших по ней. Узкая заснеженная улочка с присыпанной золой тропинкой, маленькие дома, испуганно выглядывавшие из сугробов, утопающие в снегу клети, сараи – всё казалось невзрачным и убогим. И жена соседа Махбуба-абыстай, гонявшая по двору корову, была ужасно некрасива в своей грубой, неуклюжей одежде. Увиденное он сравнивал с городом.

Вот перед воротами остановилась лошадь. Из саней стали выбираться отец и местный мулла. Халим едва сдержал смех, до того уродливым и жалким выглядел гость в допотопной своей одежде.

Дверь открылась. Вошёл хазрат. Халим подошёл к нему, поздоровался. Сели, помолились. Хазрат стал расспрашивать Халима о медресе, о том, каких успехов он добился. Услышав, что тот добрался уже до «рама, ярми», хазрат удивился:

– О, да ты быстро продвинулся! Нам наставник говаривал, что «тасриф» он осваивал целых два года. А ну-ка, проспрягай нам слово «ярми».

На глазах у всех с Халимом тотчас произошла перемена: он слегка пригнул голову, склонил её к плечу, глаза наполовину прикрылись веками, ладони легли на колени, и он принялся спрягать глагол «ярми», что по-арабски означает «стрелять».

– Отлично! Молодец! – воскликнул хазрат. – А ну-ка скажи, как будет неопределённый вид от «рама, ярми»? – спросил он. – Выведи-ка эту форму.

Халим уверенно справился с ответом. Хазрат снова похвалил его. Все, кто был в комнате, – мать, сёстры, – подняли головы, гордые за Халима, и отец удовлетворённо крякнул.

– Ну что же, очень хорошо, – сказал хазрат, – и дальше так же старайся! – И заговорил с отцом о другом. Халим был счастлив, что всё получилось удачно.

Внесли самовар. Отец разлил чай. Вошёл старик-сосед и поздоровался. Халим встал и, ответив на приветствие, уступил ему своё место. Помолившись, хазрат сказал:

– Вот и хорошо, а теперь иди сюда и сядь рядом. Правда, место это более почётно, чем у твоего отца, однако в книге сказано: «Учёный человек, даже если мал годами, важнее почтенного». Услышав такое, Халим невольно приосанился.

Началось чаепитие. Халим с наслаждением ел любимые блины, с которых сочилось масло, оладьи, перемячи, запивал их сладким чаем. Он стосковался по вкусной еде, а потому с жадностью поглощал всё подряд и никак не мог остановиться. Сестра, разливая чай, с улыбкой подбодрила: «Ешь, Халим, ешь!» и от её добрых слов аппетит разыгрался в нём с новой силой. После чая, когда мулла кончил читать «Коран», отец, подавая ему по обычаю деньги, протянул и сыну три копейки. Халим, не ожидавший такого, был счастлив, его прямо-таки распирало от важности, словно его произвели в муллы.

Радовали его не столько деньги, сколько честь, оказанная наравне с муллой. Проводив муллу, он снова сел пить чай с матерью. Потом пошёл на другую половину дома поиграть с маленьким ребёнком. Жена брата угостила его жареным горохом.

Халим вышел во двор. Он не узнавал своих лошадей, коров и овец – все они словно измельчали за время его отсутствия, и дом, и хозяйственные строения во дворе выглядели совсем ветхими. Пошёл на улицу и стал смотреть по сторонам. Засыпанному снегом аулу, казалось, нет конца.

Старший брат собрался на гумно за соломой. Халим сел к нему в сани. На гумне стога сена, соломы, насыпанная горкой мякина. Вся эта знакомая с детства картина отрезвила Халима. Спесь, обретённая за четыре месяца жизни в городе, вдруг испарилась, и он снова превратился в прежнего деревенского паренька. Вернувшись с поля, он помог выстлать овчарню соломой. Потом пошёл на улицу и присоединился к соседским парнишкам, которые обычно собирались на противоположной стороне. Сверстники смотрели на него так, словно он вернулся с солдатчины или вышел в важные начальники. Халиму это было приятно. Каждый поздоровался с ним, говоря: «Здорово, Халим! Ну, как тебе город?»

Халим не знал, с чего начать разговор. Описать медресе? – Им это вряд ли будет интересно. Рассказать про уроки? – Не поймут. Потоптавшись возле них некоторое время, он вернулся в дом, чувствуя, что эти мальчишки ему теперь не ровня. Дома Халим снова сел пить чай с матерью и сёстрами. Им он рассказал всё, ничего не тая, – как живёт, как питается, как учится. Сёстры слушали с большим вниманием, всякий раз приговаривая: «Бедненькие шакирды, как же они мучаются!» Дошла очередь и до «калпании». Халим принялся подробно расписывать всё, что там было, – про кубыз, песни, пляски, о том, что ели, пили, – кажется, ничего не упустил, даже всех своих чайдашей по именам перечислил. Когда дело дошло до слепого Гали, он почему-то запнулся. Внутреннее чутьё подсказывало ему, что про это нужно молчать. И он решил: «Нет, о старом скрипаче не стану рассказывать».

– Интересно, что сейчас делают в медресе? – спросила одна из сестёр.

– Пришёл хазрат и проводит занятие.

Он подробно описал, как выглядит хазрат, не забыл даже упомянуть, как тот шепелявит во время разговора, – вспомнил всё до мелочей.

– А шакирды там женятся? – поинтересовалась одна из сестёр. Вопрос снова показался Халиму неуместным, и он заколебался, стоит ли на него отвечать. Ему не нравилось, что сёстры интересуются этой стороной жизни шакирдов.

– Женятся, – ответил он, наконец. – «Калпания»-то потому и состоялась, что один шакирд, сделавшись муллой, женился.

И он рассказал, как у шакирдов проходят подобные церемонии. Он старался представить жизнь медресе такой, чтобы самому достойней выглядеть в глазах сестёр, и не скупился на похвалы.

На полуденный намаз он сходил в мечеть. Вечером помылся в бане. Поев творожную сузьму, сдобренную сметаной, снова с наслаждением вытянулся на мягкой перине. Укрывшись тёплым одеялом, он тотчас забылся блаженным сном.