После того, как хлебы, крупы, мука, мясо, любимая юача были размещены на чердаке, учитель показал Халиму место возле печи, где он отныне должен будет сидеть во время занятий. Подушки и одеяло было велено поднять на палати. Подтащив к печке корзину, сплетённую из лыка в виде сундучка, Халим отстегнул висевший у него на поясе ключ и принялся наводить в ней порядок. Сверху он аккуратно сложил заточенные гусиные и индюшьи перья. Вынув книгу, приготовился читать.

После захода солнца перед намазом ахшам какой-то бородатый человек закричал:

– Все на омовение! На омовение!

Медресе разом ожило – все устремились к окнам, где в специальных погребках у каждого хранились деревянные, медные, чугунные кумганы, и, повесив полотенца на шеи, стали выходить во двор. Халима учитель отправил с каким-то мальчишкой.

Когда они вернулись, шакирды уже выстроились вдоль длинного помещения в три или четыре ряда. Это напоминало торжественный намаз в мечети в честь праздника «гает».

Кто-то скомандовал:

– Читаем камат[7], камат!

Халим бросил на пол свой тулупчик и встал на него коленями.

Углы медресе постепенно погрузились во мрак. Вскоре солнце и вовсе зашло. Предвечерний намаз, называемый ахшамом, прошёл точно так же, как и предыдущий.

То там, то тут стали зажигаться огни. Шакирды, схватив маленькие и большие самовары, пошли во двор. Прошло немного времени, и вокруг самоваров собрались по четыре-пять человек, началось чаепитие. Халим пил чай с хальфой. После чая вновь послышалась команда:

– Пора становиться на ясту!

Снова совершили омовение. После намаза кадий[8] (это его приказы слышал Халим) строго скомандовал, словно речь шла об очень важном деле:

– Дежурный, готовь место!

Невысокий шакирд принялся собирать подушки и бросать их в угол. Вскоре все подушки, какие только нашлись в медресе, оказались в одной куче, которая пестрела разнообразными наволочками – ситцевыми и пестрядевыми, красно-чёрными, бело-розовыми, зелёными – словом, целая гора подушек. Халим с удивлением смотрел на эти приготовления и гадал: «Что же здесь затевается?» В это время послышалась команда встать:

– Эс-с!

Все шакирды, бородатые дяди и мальчишки, поднялись. Тут в дверях показались большая чалма и тулуп с узким воротником уже знакомого Халиму хазрата. В полнейшей тишине он проследовал к подушкам и уселся на них. Вокруг на почтительном расстоянии дугой расположились шакирды. В середине полукруга сидели совсем юные шакирды, потом те, что были постарше, а уж позади всех пристроились взрослые. Всё, что видел Халим, подняло хазрата в его глазах ещё выше. Он с любопытством озирался по сторонам, переводя глаза с хазрата на шакирдов.

Вот начался урок. Один из отроков стал отвечать на вопросы хазрата. Шакирд, сидевший чуть в стороне, сказал что-то, другой ответил ему, третий выкрикнул какие-то слова, а молоденький шакирд громко изрёк:

– Ля носаллим[9], не может быть!

Халим вздрогнул. «Да как же так, – думал он, – в присутствии учителей, великого хазрата этот мальчишка без всякого стеснения и страха смеет кричать?!» Халим дивился смелости шакирда и завидовал ему. Вот бы и ему держаться так же уверенно и бесстрашно! Тут ещё несколько шакирдов подали свои голоса. Большинство сидевших переговаривались между собой, переругивались даже, и голоса их, чем дальше, звучали всё громче и громче. Вскоре медресе наполнилось шумом и гвалтом. Оно теперь напоминало болото в весеннюю пору, когда лягушки, отходя от зимнего оцепенения, неистово квакают и вопят на все лады; или деревенский сход, выбирающий пастуха. Невозможно было разобрать, кто с кем ругается, кто что кричит. Хазрат лишь посмеивался, лениво развалясь на подушках. Потом сказал:

– Ну, хватит! – И принялся что-то говорить. Один из шакирдов снова прокричал таинственное:

– Ля носаллим! – И в ответ на слова хазрата стал горячо доказывать что-то. Снова поднялся невообразимый шум. И так было раз пять или шесть. Шум то замолкал, то разражался с новой силой.

Но вот занятие закончилось. Хазрат удалился. Шакирды сели читать книги. Кто-то принялся болтать. Мальчишки, места которым были определены возле печи, рядом с Халимом, принялись писать, читать, а некоторые, раскрыв книгу и делая вид, будто читают, дремали. Кое-где шакирды, рассевшись перед учителями небольшими полукружьями, снова дискутировали, правда, на этот раз не так громко.

Неожиданно откуда-то возник хромой шакирд с чернилами, пером и бумагой в руках. Он сел возле Халима и спросил:

– Ну и как звать тебя? Кадий велел записать.

Парень поинтересовался, из какого Халим аула, чей сын – всё-всё интересовало его. Под конец он спросил:

– Сколько ложек у вас поднимают?

Халим удивился такому вопросу. Мальчишки, которые сидели рядом и прислушивались к разговору, захихикали. Парень продолжал свой допрос:

– Я спрашиваю тебя, сколько душ у вас в семье. Кто они? Ну, отец, мать, брат, сестра, ещё кто?

Халим перечислил всех по именам, в том числе назвал двух сестёр. Оказалось, что хромому только этого и нужно было:

– О, да ты – будущий шурин мой! – вскричал он. – А ну, признавайся, кого из сестриц отдашь за меня – Марзию или Зайнаб?! А я тебе за это ножичек свой не пожалею! С красной ручкой!

Тут подскочил ещё один великовозрастный шакирд и заорал:

– Чур, Марзия моя! Ну кто же за тебя дочь отдаст, шайтан ты хромой?! Верно я говорю, шурин? А?

Не успел он договорить, как в спор ввязался ещё один бородач:

– Ах ты, рябой шайтан! Поглядите-ка на него – он о девушках разглагольствует! А за самого-то кто дочку отдаст? Это же землячка моя – Марзия! Она моя – и точка!

– Ладно, так и быть, стану тебе свояком! Зайнаб – моя! – закричал ещё один подоспевший «жених». Вскоре «женихи» повалили со всех сторон и устроили настоящую свару. Халим слишком поздно понял свою оплошность. Он был бессилен что-либо сделать, только краснел смущённо. Тут появился ещё один шакирд.

– А ну, хватит! – закричал он. – Пошли отсюда, совсем замучили земляка моего! Как дела, земляк? Я ведь из тех же краёв, что и ты, из аула… – он назвал аул, но бедняга Халим понимал, что это лишь очередной розыгрыш.

Другой сказал:

– Я, земляк, родственником тебе довожусь, хорошо тебя знаю. Я сын такого-то человека… Ну, а юача у тебя есть? – деловито осведомился «родственничек». Халим смущённо смотрел на него, не зная, что сказать.

– И чего пристали к махдуму[10]? – воскликнул вновь подоспевший насмешник. – Верно, я говорю? Ведь отец твой – лапотный хазрат, не так ли?

Кругом засмеялись. Вконец сконфуженный Халим встал и хотел было уйти, но один из шутников закричал:

– Ну куда же ты, шурин? Ах, Зайнаб, моя Зайнаб, без тебя мне жизни нет! – пропел он.

Шакирды громко смеялись. Шум поднялся немалый.

Тем временем медресе готовилось ко сну, над постелями опустились ситцевые пологи. Учитель показал Халиму место на полатях. Халим приготовил себе постель на самом краешке. Впечатлений за день было так много – столько новых лиц, столько сказано слов, – что спать не хотелось. Он вновь и вновь перебирал всё в уме, пытаясь понять и запомнить услышанное. Кругом были люди, а он чувствовал себя потерянным среди них. Вспомнились мать, сёстры, родной дом.

«Небось, сёстры ещё не спят, – думал он, – на кухне, в казане, варится репа. А я лежу здесь совсем один. Может, сбежать отсюда? Все смеются надо мной, шакирды задирают, уж до сестёр добрались, – глупости всякие болтают. И душно здесь, и постель неудобная. В ауле я жил не хуже учителя, в отдельной комнате спал, а тут один, никому не нужен… – Из глаз его покатились крупные слёзы. Он сунул голову в подушку, чтобы товарищи не заметили их. Слёзы всё катились и катились из глаз. Он не заметил, как сон тихонько подкрался к нему».