Погрузив в телегу большого жирного гуся для хазрата, прекрасное длинное домотканое полотенце для хальфы (учителя), множество хлебов, ржаных и пшеничных, юачи (домашнего печенья), масла, мяса, корта (сухого творога), мёда для пропитания самого Халима, отец с сыном поехали в город. Новенькие рубахи и штаны, дублёный с иголочки тулупчик возвышали Халима в собственных глазах и поднимали настроение, которое и без того было прекрасно, ведь он наконец-то будет учиться в городском медресе! Счастье распирало будущего шакирда. Не в силах справиться с нахлынувшими радужными видениями, он плавал в море мечты. Ему и в голову не приходило, что жизнь шакирда в медресе тяжела, что придётся много трудиться, зато он ясно представлял себе, как вернётся в аул городским шакирдом, с какой завистью будут смотреть на него приятели, как он станет разговаривать с муллами на их языке, пересыпанном мудрёными книжными словами. Мать затопит для него баню и испечёт на радостях его любимые блины, родственницы с почтением станут величать его «мулладжан-агай», мальчишки, лёжа за током на траве, где они любят играть, станут с горящими глазами слушать его рассказы о городском медресе. Занятый подобными сладостными мыслями, он и не заметил, как они приехали в город.

Выпив у знакомых мещан чаю, они с отцом совершили омовение. Халим достал из мешка новые войлочные боты, сунул под мышку гуся, и они отправились к хазрату. Величавый, ещё не старый человек этот нагнал на них своим видом настоящего страху. Белая борода, лохматые брови, большие глаза, широкий чапан, зелёные ичиги – перед этим человеком они вдруг почувствовали себя ничтожными песчинками. Халим поцеловал хазрату руку и, ощутив на себе строгий взгляд, стушевался так, что казалось, он больше не хозяин себе. Поднять голову, чтобы взглянуть на хазрата, не было сил. Оглушённый, подавленный, Халим не слышал, о чём разговаривал с ним отец. Запомнились лишь последние слова хазрата: «Учиться будет у Габдуллы-муллы». После того, как отец дал хазрату деньги, Халим тоже протянул ему гуся и, подняв, наконец, голову, взглянул на стоявшего перед ними человека. Тот воздел руки и сказал:

– Да просветит Аллах Всемогущий сына твоего, да позволит ему приобщиться к сонму учёных мужей. Аллах акбар! – он провёл ладонями по лицу.

Притихший Халим последовал за отцом к выходу. Дверь за ними с шумом захлопнулась. Халим оглядел дом. Старое здание, выкрашенное в голубой цвет, показалось ему прекрасным. И жизнь за его стенами должна быть особенной, не похожей на обычную – счастливой и приятной. Маленькая девочка лет шести-семи вышла из сада и пошла им навстречу. Халим почему-то решил, что это дочка хазрата. Девочка не была похожа на других своих сверстниц – ни одеждой, ни лицом. Он не посмел разглядывать её в упор, но всё же не сомневался, что в жизни не встречал такой красавицы. В голову полезли странные мысли: как знать, может, закончив учёбу, набравшись великой мудрости, он просватает за себя дочку хазрата, но, вспомнив, какого страху и трепета нагнал на него её отец, отказался от этой мысли. Он такой важный, такой величавый, совсем не похож на обычного человека. Можно подумать, что это сам Расул-хазрат, пророк Ибрагим или прародитель всего человечества Адам. Маленькую, хрупкую, похожую на куклу девочку невозможно было представить рядом с ним. Мысли путались у Халима в голове, он не в силах был справиться с ними.

Торопливо шагая за отцом, Халим приблизился к медресе. Большие окна, бесконечной вереницей вытянувшиеся вдоль длинного здания, пугали небывалой высотой. Халиму казалось, что они приготовились проглотить его. Он невольно откачнулся назад, но усилием воли заставил себя идти дальше. Вот дверь открылась. Из неё неожиданно вырвался странный гул, какой бывает разве что во время сабантуя на майдане, где состязаются борцы. Перекрывая сотни голосов, что-то оглушительно стучало и грохотало. Дрожа всем телом, Халим с опаской ступил за порог. В огромном помещении его взору предстало множество отроков, которые полукругом устроились прямо на полу, а перед ними, возле окон, сидели бородатые учителя – хальфы. Среди множества чужих людей Халим вдруг почувствовал себя маленьким и одиноким. Молодые парни, как на подбор, были здоровяками, а учителя так и вовсе были похожи на сказочных великанов из книги «Фазаилешшехур», которую им читали в медресе, или на бесстрашных воинов пророка – Абубакира и Вараку. Он представил себя со стороны, увидел глазами этих людей и показался себе жалким и смешным. Его новые тулуп и короткие валяные боты выглядели теперь грубыми и некрасивыми. Подобно ничтожной букашке, он был бы рад исчезнуть, раствориться в воздухе.

Вот с дальнего конца медресе к ним направился чернобородый человек. На нём были ичиги гармошкой, сверху накинут джилян[6]. Халим почему-то принял его за сына хазрата.

Когда хальфа разговаривал с отцом, Халим не спускал с него глаз.

Слова: «Как его зовут? Что он читал?» – вывели Халима из оцепенения. Он перечислил книги, которые прочёл.

– Ладно, – кивнул хальфа, – вот освоишь арабскую морфологию, большим шакирдом станешь.

Его слова немного ободрили Халима. После того, как отец, вынув из кармана кошелёк, долго рылся в нём, прежде чем протянуть учителю деньги, тот сказал:

– Ну что ж, давайте заносить вещи.

Разговор на этом закончился, и Халим с отцом пошли к выходу. Даже на улице перед глазами Халима были учителя, выстроившиеся вдоль окон, а в ушах стоял шум, похожий на гудение огромного улья.

Увиденное было так не похоже на то, что рисовалось в воображении, что Халим чувствовал себя обманутым и совершенно подавленным. Не хотелось ни есть, ни пить. Слегка перекусив, они с отцом понесли мешки с вещами Халима в медресе. Когда всё было разложено, отец сказал:

– Ну, будь здоров, сынок!

До этой минуты Халим плохо понимал, что делал. Слова отца словно пробудили его, в нём заговорила вдруг щемящая, невыразимая тоска по дому, захотелось к маме, обуяло желание поиграть с дочкой старшего брата, пересчитать в овчарне маленьких барашков, задать лошадям сена, побегать с мальчишками. Он с ужасом вдруг понял, что всё это уходит от него навсегда, чтобы никогда уже не вернуться. Хотелось крикнуть: «Я тоже с тобой!», но что-то удерживало его. То ли хазрат заворожил его, то ли жаль было расставаться с красивой девочкой – какая-то неведомая сила тянула его в медресе. А может, ангел прошептал на ухо: «Нет, нет, никуда ты отсюда не уедешь!» Покорившись этой таинственной воле, он ничего не сказал отцу, лишь молча пожал ему руки.