– Все на намаз!

Громкий голос прервал сон Халима на том самом месте, когда он собирался пить чай с блинами. Протянул было руку за блином, и всё вдруг оборвалось… Он в страхе вскочил и стал оглядываться по сторонам, потому что забыл, где находится. Осознав, наконец, что он в медресе, мальчик поёжился от внезапного озноба. Он подумал о том, что сегодня, как и вчера, над ним здесь станут потешаться бесстыжие бородатые шакирды, навязываться в родственники. Все они были отвратительны Халиму, как собаки. А ещё он не мог забыть любимые свои блины, которые не успел поесть во сне. Халим слышал, как упоительно шипели они в масле, нос улавливал восхитительный запах, он даже ощущал во рту их вкус. «Жена старшего брата теперь, наверное, печь затопила, – думал он, – сестра взбивает для блинов тесто, а мама собирает к возвращению отца на стол. Эх, будь я дома, теперь тоже пил бы чай с блинами и мёдом. Но ничего этого нет!» Слёзы снова навернулись на глаза. Халим с трудом сдержал их. Кое-как заправив постель, он легко, как котёнок, спрыгнул с полатей и стал готовиться к омовению. Достал свой кумган, не глядя, нацепил на ноги башмаки и пошёл за водой. Народу было много, старшие проталкивались вперёд, оттесняя младших, поэтому Халим простоял очень долго, дожидаясь своей очереди. Наконец ему удалось приблизиться к баку, но тут бородатый шакирд закричал:

– Кончилась вода! Ну, чего стоишь, мамкин сынок? – сказал он Халиму, – сбегай-ка живёхонько к колодцу!

Такое повторилось несколько раз. Когда народу осталось мало, он зачерпнул кумганом воду и приготовился было к омовению, как один из великовозрастных шакирдов протянул руку:

– А ну-ка, братец, дай сюда! – Он вылил воду на себя и вернул пустой кумган.

Халим снова наполнил кумган и, совершая омовение, старательно твердил про себя молитвы, которые полагалось при этом читать, потом вошёл в медресе. Не успел он притворить за собой дверь, как увидел хромого, который, ругаясь, ковылял к нему.

– Ах ты, сопля зелёная, зачем чужие башмаки нацепил?! – заревел он и влепил Халиму пощёчину, от которой тот отлетел к двери и больно ударился головой. Он пытался что-то пролепетать в своё оправдание, но от страха язык не слушался. Не успел он сбросить башмаки, как хромой снова больно ткнул его в спину. Чуть не плача от обиды, Халим стал подниматься по ступеням.

К нему подошёл мальчишка:

– Что, попало тебе?! У-у, шайтан колченогий! Рука у него тяжёлая! На днях я угли из его самовара достал, так он мне по шее так навешал – до сих пор опомниться не могу! – сообщил он.

Халим, сделав вид, что не слышит его, занял место в ряду шакирдов, снял с себя камзол, постелил на пол и принялся шептать молитву.

Но вот намаз подошёл к концу. В медресе стало светлее. Народ поспешил ставить самовары. Вчерашний парнишка, с которым Халим пил чай, подошёл и сказал:

– Чайдаш[11], ты готовься пока к чаю, а я пойду поставлю самовар, – и вышел.

Халима позабавило слово «чайдаш». Смешное и весёлое какое-то. Обращение «чайдаш Халим» показалось ему более уважительным, чем просто «Халим». Он вдруг почувствовал себя солдатом, которому присвоили первый воинский чин. Настроение поднялось. Мальчишка, который пошёл ставить самовар, нравился ему. Из низенького стола, который поставили здесь вчера, он достал чашки, чайник, приготовил всё необходимое для чаепития. Вспомнив слова отца: «Чай со своим хальфой пить будешь», – он решил достать мёд с маслом, но забыл, где на чердаке было отведено ему место. Помочь в этом мог новый приятель. Обуваясь перед выходом, Халим на этот раз был очень внимателен, боясь снова нацепить башмаки хромого лешего. Увидев во дворе длинную вереницу самоваров, он с удивлением уставился на них. Отыскав приятеля, сказал:

– Пойдём со мной, чайдаш, покажи, где наш чердак, хочу кое-что достать к чаю.

Произнеся непривычное слово «чайдаш», Халим почувствовал себя истинным шакирдом. Миска мёда с маслом была благополучно доставлена. Внесли самовар. Халим открыл миску и поставил перед хальфой, не зная, как сказать, чтобы тот пил чай с его угощением. Учитель сам помог справиться со столь щепетильной задачей.

– Это что же, для всех? – спросил он.

– Да, – кивнул Халим.

Учитель зачерпнул угощение ложечкой и сказал сидевшим рядом шакирдам:

– Угощайтесь!

Халим подтолкнул приятеля локтем:

– Ешь!

Чаепитие закончилось. Мёда с маслом в миске заметно поубавилось, однако Халим был доволен – шакирды признали его, новое звание «чайдаш» стоило того. Прибравшись на столе, он понёс миску на чердак. Новый приятель присоединился к нему: «Пойдём вместе!». Взобравшись наверх, он признался:

– При хальфе я оробел как-то, давай-ка, ещё поедим малость, – и вынул из кармана кусок хлеба. Он ел так аппетитно, что Халим не удержался и, достав из штанов ножичек, отрезал себе от каравая большой ломоть. Поев, они отёрли рты и уж приготовились было лезть назад, как снизу Халима окликнул учитель:

– Ты чист? – спросил он. – Приходи на урок.

Пока Халим соображал, надо ему мыться или нет, учитель сказал:

– Ступай, соверши прежде омовение.

Халим быстро вымылся и, наскоро вытерев лицо, встал перед хальфой на колени. Рядом пристроились и другие шакирды. Увидев, что у Халима нет книги, учитель сказал, показывая на чайдаша:

– Вместе с ним читать будете.

Перед приятелем лежала переписанная от руки книга с голубыми страницами.

Урок начался.