Горох с гречихой убрали. И репу с картошкой давно вывезли с полей. Стада уже не провожали на пастбища. Лошадей, коров, овец и телят мальчишки сгоняли теперь на озимь. Жёны и снохи принялись откармливать гусей и уток. Девушки сели за шитьё, вышивание, вязание. Муллы с муэдзинами, целыми днями кочуя от стола к столу, изнемогали от переедания и уж начали поговаривать: «А не пора ли нам подумать о занятиях в медресе?» Какой-то шустрый старичок уже свалил во дворе медресе три-четыре телеги навоза. Ещё в разгар страды он давал зарок сделать это в случае, если занедужившая лошадь поднимется на ноги. А чтобы Аллах не усомнился в верности его слов, сверх обещанного он добавил ещё и воз соломы. А одна старушка в надежде, что Аллах поможет её дочке выйти наконец замуж, принесла в медресе бычий пузырь и затянула им зиявшее пустотой окно. Женщина, мечтавшая стать матерью, но которой Аллах всё не давал детей, замесила глину и старательно замазала в медресе потрескавшуюся печь, всей душой уповая на то, что Всемилостивый пошлёт ей за это здорового, крепкого сыночка.

И вот однажды, сразу же после утреннего намаза, хазрат объявил прихожанам:

– Джамагат[5], в понедельник, если будет на то воля Аллаха, думаем приступить к занятиям в медресе, так что присылайте своих чад! – И тут же, повернувшись к одному из стариков, добавил: – А ты, Хамит-абзы, скажи Халиму, чтобы пришёл с друзьями и хорошенько протопил в медресе печь.

И вот со всех концов аула, из-за оврага, с луга Каргалар – отовсюду потянулись к медресе мальчишки. Им порядком надоело караулить репу, воровать горох, печь во время ночного картошку в золе, а потому новость всем пришлась по душе. Дети успели соскучиться по бесконечным сказкам хромого Карима, который по четвергам собирал ребятишек вокруг себя и начинал очередную историю словами: «То ли было, то ли не было…» Они уже не помнили, как тогда же, в конце недели им частенько доставалось от муллы-абзы, который за плохую успеваемость, не скупясь, потчевал их плёткой.

В печах потрескивали дрова. Несколько мальчишек, похваляясь своей деловитостью, сбросив штаны, принялись мыть полы. Протёрли полки от пыли. Словно солдаты армии, готовящейся выступить в поход, мальчишки дружно, как по команде, явились с холщовыми сумками на шеях, хотя и знали, что занятий в этот день не будет. Кое-кто пришёл с полными карманами гороха и тут же принялся жарить его на раскалённой вьюшке, другие закопали картошку в горячую золу и принялись ждать, когда испечётся.

Халим на правах старшего шакирда принялся командовать теми, кто был моложе: одного послал за водой, другим велел подменить тех, что мыли полы: было видно, что они порядком утомились. Мальчишкам, которые возились возле печей, занятие это, похоже, надоело, и они незаметно исчезли. Так толпа ребят, которым делать было нечего, и пришли они лишь из любопытства, потихоньку рассеялась. С горящей печью и недомытыми полами остались лишь Халим да его однокашник с верхнего конца аула. Дрова, потрескивавшие в печи, мокрый пол, издававший, подсыхая, какой-то свойственный лишь медресе запах, напомнили им день, когда они два года назад впервые переступили порог этого дома. Приятели посмотрели друг на друга, словно спрашивая: неужели и в этом году всё будет, как прежде? Оба понимали друг друга без слов.

– Махнуть бы в город! – мечтали они вслух и принялись сравнивать городское медресе с этим. Здания там куда просторнее, мулл много, а шакирды носят настоящие бороды. Всё это казалось им необычным и очень привлекательным. Вот бы где учиться, отрастить большую бороду, прочитать толстенные книги и заделаться важным муллой! Однако оба понимали, что мечте их не суждено сбыться. Однажды они уже пытались вырваться в город, и родители не прочь были отпустить, оба уж воображали себя городскими шакирдами, но местный мулла не дал своего благословения, а без его согласия отцы о городе и слышать не хотели. Было ясно: пока стоит здесь это медресе, города им не видать как своих ушей. Словно сочувствуя им, гречишная солома в печи вдруг вспыхнула и загорелась, с треском рассыпая искры. Халиму в голову пришла шальная мысль, и он засмеялся:

– А что если подпалить медресе?!

Однокашник, не говоря ни слова, вышел и вернулся с охапкой соломы. Он бросил её у порога.

– Ветра нет, – сказал он.

Достав из печи горящую солому, он положил её на охапку. Потом вытащил из-за печи сухого хвороста и добавил в огонь. Они заперли дверь и, укрывшись за соседским сараем, стали ждать.

В окно было видно, как пол занялся огнём. Ребята молча смотрели, боясь, как бы люди не прибежали слишком рано. Но вот огонь усилился – видно, загорелся сухой хворост за печкой.

С криком: «Пожар, пожар! Медресе горит!» Халим с приятелем подбежали к окну и пробили в нём плёнку из бычьего пузыря. Оттуда с шумом вырвались наружу пламя и клубы дыма. Ребята бросились к двери, стали ломать её, продолжая кричать:

– Пожар! Пожар!

На улице показались люди. Они торопились отовсюду. Подбежав, принялись ломать сени, хотя огня там пока не было. Первым делом стали заливать печь. Потом разворотили порог и притолоку двери комнаты учителя. Огонь погас. Но медресе осталось без печи, без двери, без окон, без крыши.

Халим с приятелем в тот же день стали уговаривать отцов, чтобы отпустили в городское медресе. Поскольку в ауле учиться теперь было негде, те не возражали.

Хазрат, видя, что сложить печь, затянуть заново окна, восстановить крышу до зимы не удастся, решил этим заняться летом следующего года. Препятствовать отъезду Халима с другом в город он не стал.

В доме Халима готовились к проводам – шили пестрядевые штаны, стряпали в дорогу его любимую юачу (сухие пшеничные хлебцы), готовили одеяла, подушки.