Как-то Мансур с несколькими друзьями приехали из Казани погостить. Намучившаяся в душном городе молодёжь не могла усидеть дома, природа манила её. Ребята то уходили в луга, то катались в лодке, то гуляли в поле, готовили там плов по-шакирдски, супы, то всем гуртом уходили в соседний аул – словом, каждый день устраивали себе праздники. Сагадат вначале отговаривалась уроками, но потом сдалась и стала участвовать во всех их развлечениях. Рано утром на рассвете стала ходить вместе с ними на рыбалку, кататься на лодке. Вот как-то молодёжь, целый день пробродив где-то, ужинала вечером в саду. Кто-то показал на сияющую в небе полную луну и воскликнул:

– Эх, братцы! Да можно ли в такую ночь дрыхнуть? Это же великий грех! Пойдёмте покатаемся на лодке!

Возражений не было. Быстро допили чай и пошли на берег.

Тёплый июльский воздух, напоённый ароматом земляники, сопровождал их до самого Иделя. Там их встретили свежий ветерок и запах воды. Лунная дорожка, колыхавшаяся на волнах, приняла их в свои объятия. Все были заворожены серебристым блеском луны, светившей над рекой, чудной погодой. Молодёжь смеялась, кричала что-то, потом начала петь. Перепели все песни, какие знали, – «Тафтиляу», «Ашказар», «Аллюки» – на реке всё звучало гораздо задушевней и красивее. Пели и революционные песни. Но вот уж короткая ночь подошла к концу. Было слышно, как в соседнем ауле кричали петухи, запахло росой. Тихонько выбравшись на берег, пошли домой, ступая по мокрой траве. Поднялись в гору. В стороне, над мечетью аула, зависло ночное светило, полумесяц над куполом ярко блестел в его лучах. Свет луны отражался и в окнах дома Габдуллы. Петухи смолкли, и вдруг откуда-то раздался крик совы, похожий на плач ребёнка. Этот безобразный голос диссонансом ворвался в прекрасную ночь. Он произвёл на всех неприятное впечатление, на память пришли какие-то тягостные мысли. Кто-то пытался запеть, чтобы развеять досадное ощущение, но песня не заладилась.

Было такое чувство, будто потеряно нечто очень дорогое.

Вот что-то неожиданно вспыхнуло, словно молния. Все увидели, что в одном из домов аула, мимо которого они проходили, занялся пожар. Все, как сумасшедшие, бросились в аул. Послышались истошные крики:

– Пожар! Пожар!

Собаки тотчас откликнулись дружным многоголосым воем и лаем. Потом стали просыпаться люди.

Подбежали к горящему дому. Воспламенились уже и сараи, и амбары. С трудом разбудив хозяев, принялись спасать детей, выносить вещи. Народу сбежалось много, но огонь успел разгуляться вовсю. Предутренний ветерок помогал ему. Джигиты работали, не жалея себя, и вынесли много вещей. Один из гостей, обжигаясь, вытащил из окна дома с полыхающими дверями и крышей, ребёнка. Сагадат с учительницей таскали вещи, утешали плачущих женщин. Пожар разгорался всё больше. Сбегав в дом Габдуллы за насосом, Мансур с большим трудом сумел спасти от огня мечеть.

До восхода солнца сгорело восемнадцать домов. Восемнадцать домов превратились в пепел. Жители восемнадцати домов остались в том, в чём успели выскочить. Пожар начался посреди ночи, когда сон так крепок, а потому у людей сгорело всё, не сохранились ни куры, ни цыплята. Сгорело много коз, овец. От ожогов погибли лошади и коровы. Сохи, плуги, грабли, телеги, сани – всё пропало в огне. Без слёз нельзя было смотреть на эту жуткую картину.

Бедность, нищета, ожидавшая людей, вызвали в сердце Сагадат грустное чувство. Она знала, что это такое. Жаль было женщин, оставшихся в одних платьях, девочек, которые кормились продажей яиц и лишились средств к жизни, людей, потерявших всё. Не думая о том, как на это посмотрит Габдулла, она распорядилась раздать погорельцам плиточный чай, который предназначался жнецам, по одной плитке на дом, и по пять фунтов сахара. В большом магазине аула она купила четыре куска ситца, чтобы раздать женщинам и детям на платье. Человеку, у которого сгорела корова, дала на вечер свою и десять рублей – всё, что было при ней. Старухе, которая осталась без обуви, отдала свои сапожки. Вернувшись домой, велела доставить в аул по мешку ржаной муки, смолотой в амбаре на их паровой мельнице.

Усталая, она немного поспала, а потом отнесла вместе с Мансуром женщинам с малыми детьми по пять фунтов манной крупы. На аул, никогда не видевший от Амирхановых добра, всё это произвело огромное впечатление. Всё было так необычно, что люди даже о пожаре забыли. Мужчины и женщины только и делали, что говорили о доброте Сагадат. У Сагадат все эти события вызвали большой подъём, она впервые почувствовала себя счастливой оттого, что сумела помочь людям, попавшим в беду, и это принесло ей душевное успокоение.

Время шло, гости уехали. Но Сагадат всё не удавалось вернуться к занятиям. В Казанской губернии объявили о мобилизации. Эта весть перевернула жизнь в ауле вверх дном. Согласно объявлению, по всей губернии должны были забрать всех, начиная от джигитов, только в прошлом году вернувшихся с солдатской службы и собиравшихся обзавестись семейством, до сорокалетних мужчин, отцов пяти-шести ребятишек. Беда чёрной осенней тучей накрыла аул. Из одного дома должен был уйти сын, из другого – зять, из третьего – сам хозяин дома. Во всех семьях люди день и ночь проливали слёзы.

Тяжёлая весть застигла аул в самый разгар полевых работ: хлеба были сжаты лишь наполовину; зерно оставалось необмолоченным; со дня на день должны были поспеть овёс, полба; вполне созревшая гречиха с нетерпением ждала, когда люди наточат косы и примутся за неё, – все работы, составлявшие надежду и спасение крестьян в предстоящей зиме, ложились на плечи бессильных стариков, старух, усталых матерей четырёх-пяти ребятишек, на неокрепшие плечики детей.

Плакал весь аул – стар и мал. В конце концов горе взрослых и детей вылилось в ожесточение. Аул задыхался от злости и ненависти. Все чуяли: где-то, неизвестно где, сидит враг, который только и думает о том, чтобы забрать у них покой, сломать мирную жизнь. Темнота и невежество мешали людям понять, как, по каким законам развиваются события, не давали распознать причины, делали их ненависть слепой. Чувство это похоже на слепого крота, который тычется в разные стороны и рушит всё на своём пути. Мужики, которым предстояло идти на войну, ходили мрачные и злые, врагов искали на своей же улице. Прежде всего от них досталось тем, у кого не было сыновей, одни дочери – шесть человек; тем, у кого не было зятьёв, оттого что дочерям женихов не хватило; сломали запруду у мельника, у которого не было брата, чтобы проводить его на войну. У каждого встречного ломали баню. Под вечер, разгорячившись, пошли бить окна медресе, где все они учились и получили знания. На другой день избили старика, который лет пять-шесть назад был старостой, говоря:

– Почему ты не был справедливым старостой?

У женщины, которая шла с водой, помяли и искорёжили вёдра.

Аул трясло от слухов:

– Убивают такого-то!

– Такому-то дом подожгли!

Всю ночь не затихали рыдания, слёзные причитания, вопли, страшные звуки, похожие на завывания волков. Всё это, как чёрная громыхающая туча, набитая градинами небывалой величины, висело над аулом.

Габдулла был в отъезде. Кроме старого слуги, в доме из мужчин не было никого. Усадьба замерла от страха. Учительница и вовсе слегла. Сагадат, хотя и держалась молодцом, в душе тоже была полна тревоги. Нескольким наиболее надёжным пожилым работникам она велела на работу не ходить. Из аула снова слышались вопли, крики о помощи. Каждую минуту, каждую секунду Сагадат ждала незваных гостей.

Несмотря на разговоры о том, что кого-то грабят, убивают, жгут дома, Сагадат не верилось, что мужики способны зайти так далеко. Зная психологию крестьян, она держалась, не сходила с ума, как горожане, от разгулявшейся деревенской дури.

Во время утреннего чаепития стало известно, что охранника леса Фахри сильно избили. Работники привели залитого кровью охранника и уложили на сеновале. Вскоре после этого, нещадно погоняя лошадь, прискакал полевой староста с окровавленной головой и лицом. Узнав об истории его чудесного спасения, учительница чуть не лишилась чувств. Мало этого, к Сагадат явились два работника – сторож дома со скотником – и заявили:

– Мы уходим, дети у нас, ради твоего добра не станем рисковать головой, – и, не дожидаясь расчёта, торопливо уплыли в лодке за Идель.

Старый приказчик явился, чтобы дать совет:

– Не стоит ли Вам поехать на время в гости к такому-то хазрату?

Сагадат, принявшая решение не трогаться с места, сказала учительнице, которая умоляла её уехать:

– Если хочешь, поезжай, лошадь и лодка готовы, а я остаюсь.

После полудня на дороге показалась кучка людей, направлявшихся к усадьбе. За ними бежала ребятня. Они размахивали руками и что-то орали дурными голосами.

Сердце Сагадат дрогнуло. «Напрасно я не уехала», – подумала она, но быстро взяла себя в руки. Учительница, увидев толпу, упала в обморок. Сагадат, понимая, что грубостью и силой тут ничего сделать нельзя, велела спрятаться приказчикам и охранникам, которые были не в ладах с аулом, а старикам приказала обращаться с мужиками ласково. Народ подходил всё ближе. Голоса звучали всё громче. Вот ввалились во двор, который заполнился криками. Подошли к крыльцу, задрав вверх головы, стали развязно звать хозяина:

– Габдулла-бай! Габдулла-бай!

Кто-то подойдя к двери, принялся барабанить в неё. Слова «Габдулла-бай», приправленные ругательствами, не сходили у них с языка. Послышалось:

– Ага! Струсил! Струсил! Ломай давай, круши!

Сагадат посмотрела в окно. Увидев безумные, как у бешеных собак, глаза людей, которые с горя не соображали, что творили, бородачей, обременённых детьми, она растерялась. Потом, закутавшись в шаль, вышла на крыльцо. Опьяневшие от злости мужики, собиравшиеся расправиться с «Габдулла-баем», разорить его дом, увидев бике, которая недавно так помогла погорельцам, опешили. Те, что стояли на крыльце, сошли вниз. Рты мужиков, исторгавшие ругательства, вдруг захлопнулись на полуслове. Побледневшая Сагадат обвела их глазами и чуть дрожащим голосом спросила, глядя им в глаза:

– Здравствуйте, абзылар, что вам нужно?

Храбрецы, ещё минуту назад сердито надрывавшиеся в крике, стояли, опустив головы, и безмолствовали, словно воды в рот набрали. Видя, что ответа не будет, Сагадат сказала:

– Я слышала, солдат набирают. Да поможет вам Аллах вернуться живыми и невредимыми! А может, ещё и не поедете никуда. Слышала я, перемирие готовится. – Мужики слушали, не поднимая голов. – Что же вы делаете? Время напрасно теряете, ведь ещё и жатва не кончилась, и семена не готовы, вашим жёнам и детям будет очень трудно без вас.

При слове «дети» у многих на глаза навернулись слёзы. Люди, которые только что, обозлившись на весь мир, грязно ругались и готовы были крушить всё подряд, плакали.

Сагадат молча смотрела на них, не зная, что ещё сказать, потом заговорила:

– Будете уезжать, скажите жёнам, если понадобится что, пусть идут прямо ко мне, я сделаю всё, что будет в моих силах. Многие останутся без семян. У нас, слава Аллаху, пока есть, пусть приходят, вернёте, когда живыми и здоровыми приедете домой.

Услышав такие слова, многие подняли головы. Один, захлёбываясь пьяными слезами, запричитал:

– Спасибо, бике! Ты и так уж без счёту помогла погорельцам-то.

Вслед за ним мужики, привыкшие на сходах дружно кричать в угоду старосте, хором завопили:

– Спасибо, спасибо!

Стая голодных волков мало-помалу превращалась в стадо овец.

Сагадат было жаль этих несчастных, вынужденных бросить дома, землю, детей и ехать за тридевять земель, чтобы сражаться с неведомым врагом – Гогом-Магогом. Она представила их дома без хозяина, их детей без отцов, женщин без мужей. Душа болела за всех. Она опустила глаза и увидела, что кто-то из мужиков был бос, кто-то обут в рваные лапти. «Бедные, – думала она, – да как же они в дорогу-то отправятся?» Не от страха, а жалея их, она сказала:

– Вам, наверное, кое-что из одежды понадобится, да и без денег в дороге трудно будет. Вот возьмите, они вам пригодятся. – С этими словами она вынула из ридикюля деньги и отсчитала десять десятирублёвок.

Снова все в один голос запричитали:

– Спасибо, спасибо, – давно забыв, зачем пожаловали, они стояли, не зная, что дальше делать.

– У вас ещё есть ко мне дело? – спросила Сагадат. Никто не проронил в ответ ни звука. – В таком случае, абзылар, всем вам желаю благополучного возвращения, давайте же и дальше будем друг другу хорошими соседями. А жёнам так и передайте, пусть приходят прямо ко мне, если что понадобится.

Люди снова благодарили. Сагадат открыла дверь и ушла в дом.

Мужики ещё постояли некоторое время в задумчивости, потом молча пошли. Шли словно с похорон, повесив головы, сохраняя молчание, а в ауле тихо разбрелись по домам. Злость улеглась. На другое утро со слезами на глазах просили прощения у соседей, кому успели навредить. Слова, произнесённые Сагадат, запали в душу каждому и, прощаясь, они наставляли жён:

– Если что, ступай прямо к бике, она святая, поможет.

Это событие люди пересказывали из уст в уста. Вскоре по всему Иделю стало известно о Сагадат-бике, которая так щедра и человечна.