Габдулла поклялся, что больше не повторится такого, а Сагадат обещала никогда не напоминать ему о случившемся. Жизнь вернулась в прежнее русло. Наученные горьким опытом, оба стали осторожны, избегали ссор. Последняя размолвка едва не закончилась разрывом, поэтому они боялись и дальше испытывать судьбу, верили, что навсегда покончат со скандалами и не будут огорчать друг друга. Теперь они любили друг друга, были более внимательны. Взяв под контроль слепое чувство, каким является любовь, Сагадат с Габдуллой пытались управлять им – где-то ослабили, а где-то, напротив, усилили его. От этого священное чувство это обрело некую неестественность, выглядело, как длинная рубашка на маленьком человеке. И это было заметно. Всякий раз во рту оставалась неприятная оскомина. Это опять-таки будило в них недоверие друг к другу. Подозрение снова начало точить Сагадат. Уловив в ласках Габдуллы неискренность, она смотрела на него, широко раскрыв глаза, и тем гасила в нём страсть. Порой, когда она сама ласкала Габдуллу, настроение её внезапно менялось. Ей хотелось поцеловать его, но тут же возникала мысль: «А вдруг в это место его целовала та, русская?» Ревность мешала ей наслаждаться жизнью. Иногда в голову приходили вовсе уж мрачные мысли: «Чем так жить во лжи, лучше уж расстаться». Подозрение, ничем не оправданная ревность часто мучили Сагадат, заставляя думать о несчастной своей жизни и плакать. Бывало, довольный удачной сделкой Габдулла радостный возвращался домой, а Сагадат, глядя на него широко раскрытыми глазами, спрашивала: «Что с тобой? С какой русской ты на этот раз гулял?» Иногда он приходил с намерением пойти с Сагадат в театр или на концерт и заставал её в слезах. Понятно, что планы рушились, настроение портилось. Недоверие теперь прочно сидело между ними и разрушало их любовь, не давало наладить нормальные отношения. Всё это влияло на настроение Габдуллы и Сагадат, держало их в постоянном напряжении. В особенности это касалось Сагадат, которая становилась всё более чувствительной и ранимой. По этой причине яркий солнечный день превратился для неё в тёмную ночь. Сагадат выглядела нездоровой, похудела, пожелтела. Видя это, Габдулла стал внимательнее к ней, но её это только раздражало. Снова из ничего вспыхивали ссоры, которые заканчивались слезами Сагадат. В ответ Габдулла хлопал в сердцах дверью и уходил из дома. Жизнь снова превратилась в ад. Положение осложнялось тем, что Сагадат худела на глазах. С наступлением весны они поехали в усадьбу, пытаясь забыть о своих казанских неприятностях, чтобы набраться на свежем воздухе сил и здоровья. Прекрасный могучий Идель, словно сказочный богатырь, лежал перед ними, а из-под снега проступала яркая зелень.

В этом году жизнь в усадьбе совершенно не походила на прежнюю. Едва природа, похорошев, ступила в лето, как налетел невиданный до сих пор град и погубил поля. Жители аулов приуныли. А тут ещё плохие вести с войны портили людям кровь. Часто слышалось: «Опять солдат набирают! Солдат набирают!» Женщины с ужасом ждали прибытия солдатских телег, на которых увозили их мужей, словно сам ангел смерти Газраил собирался прилететь за ними. Из аула в аул ходили слухи: якобы, в какую-то деревню из города приходил студент и сказал, что вышел манифест, чтобы на войну не ходить, а бояре будто бы скрывают его от народа. В имении Габдуллы тоже чего-то напряжённо ждали, каких-то больших событий. Душа у работников была не на месте.

В Казани у Габдуллы было много дел, поэтому жить подолгу в усадьбе он не мог, и это тоже служило поводом для семейных неурядиц. День он ночевал в усадьбе, день в городе, день проводил в пути, и это нарушало монотонность похожих друг на друга, словно бусины чёток, дней. Сагадат чувствовала себя неспокойно. Газеты каждый день доставляли страшные новости: дела на войне неуклонно шли к поражению, в больших городах начались восстания. Всё это вселяло в душу страх. Как и все, она тоже ждала чего-то. Но что это будет, как всё произойдёт, не понимала. Это непонимание, неумение предвидеть будущее снова возродили в её сознании раздвоенность. Она жила теперь газетными новостями, чтением книг, а иногда доходили сюда и прокламации, написанные очень бойким пером.

Жизнь усадьбы, которую раньше она так любила, текла стороной, совершенно не волнуя её. Сад, огород, цветы – всё казалось мелочью, не имеющей в жизни никакого значения. Индюки, гуляющие на заднем дворе, красивые подросшие гусята, только что вылупившиеся из яиц жёлтые и чёрненькие цыплята, похожие на живые бегающие цветы, больше не занимали её. В прежние годы за мелкими хлопотами она не замечала, как пролетали дни, только в конце лета, когда начиналась жатва, с удивлением восклицала: «Ах, снова лето кончилось!» и печалилась, что оно такое короткое. А теперь та самая Сагадат не знала, как убить время. Всё ей чего-то хотелось, что-то не устраивало. В истории разыгрывались важные события, вокруг совершались грандиозные перемены. Могла ли Сагадат заниматься в такое время цыплятами? Ей хотелось заняться чем-то более существенным, а чем, она не знала. Без помощи Мансура лишь собственными усилиями тут было не обойтись. Она могла бы делать что-нибудь ради «счастья семьи», но Габдуллы почти не было дома. В то же время её молодость требовала, чтобы она занималась делом. От безделья Сагадат уставала так, словно таскала на себе огромные кули. Казалось, ей доверено какое-то важное дело, а она лишена возможности выполнять его. Только Мансур мог понять её состояние и исцелить её, поэтому она отправила ему письмо, в котором умоляла приехать.

С приездом Мансура она постаралась рассказать ему, как и чем живёт, пожаловалась на неудовлетворённость жизнью. Он не сразу смог разобраться, что же творится с Сагадат, и потратил на это весь день и весь вечер. После продолжительных бесед и размышлений Мансур, похоже, понял, чем она больна. Его диагноз был таков (вслух он его высказывать не стал): Сагадат стоит перед большими общественными и политическими вопросами. Жизнь поставила её перед этими вопросами, не поинтересовавшись, достаточно ли у неё сил и знаний, чтобы решать их. Перемены в политической жизни страны, перемены в её личной жизни родили в её голове множество мыслей, новых вопросов; жизнь теперь требует от неё, чтобы она разобралась во всём этом, вынесла правильные оценки, прочувствовала их значимость. Оценки Сагадат опираются не на научные знания, а лишь на личный опыт и случайные сведения, а потому верными быть не могут. Приготовить на кухне еду, покормить цыплят кажется ей слишком мелкими делами, она и сама не понимает себя. В голове у Сагадат засела мечта о служении народу, которая передалась ей от людей, с которыми она общалась. Для того, чтобы решать эти задачи, разбираться в том, что происходит вокруг, ей надо серьёзно учиться, решил он. Всё это он, правда, немного по-другому, объяснил Сагадат, которая согласилась с ним. Не откладывая дела в долгий ящик, Мансур поехал в Казань, чтобы найти ей учительницу.

Приехала учительница, и Сагадат, словно человек, изголодавшийся после долгого поста, набросилась на учёбу, и уже ничто, кроме учёбы, её не интересовало. Задание, полученное днём, она выполняла вечером, то, что получала вечером, выполняла ночью. Учительница поражалась её трудоспособности. Вначале они договорились заниматься русской литературой, но этого Сагадат было мало. Учительница объясняла ей всё, что знала сама, а знала она то, что преподают в гимназиях. Сагадат изучала всё по порядку – математику, геометрию, географию, историю. Уроки заполнили всё её время, все силы были отданы учёбе. Она постоянно думала об этом, и во сне видела то, что узнавала на уроках. Стены её комнаты были увешаны географическими и историческими картами. Знания помогали понять многое из того, что раньше было для неё загадкой, и это радовало её.

С наступлением лета дел у Габдуллы прибавилось, и он почти не замечал в Сагадат перемены. Он теперь уезжал не только в Казань, но и в Москву, в Нижний, в Самару, заключал какие-то выгодные сделки, по уши увяз в торговле сеном и овсом. Лето Сагадат снова, как бывало раньше, летело незаметно. Наезжавшая изредка компания Мансура вносила разнообразие и украшала жизнь, заполненную одной лишь учёбой. Габдулла появлялся редко. Они скучали друг по другу, и встречи их были наполнены радостью. О былых обидах и размолвках не вспоминали. Жизнь была прекрасна и полна смысла.