Габдулла, словно капитан корабля, открывший неизвестную землю, с чувством победителя поднялся на пароход. Двухместная каюта, казалось, не вмещала его безмерной радости, он вышел на верхнюю палубу и принялся ходить по ней. Всем своим существом он ликовал и не мог ни о чём другом думать. С лица его не сходила улыбка, он испытывал блаженство усталого путника, добравшегося наконец в жаркий день до прохладной реки и погрузившегося в неё с головой. Габдулла невольно замедлил шаги, будто опасаясь, что светлое, чудесное состояние может покинуть его. Каждая минута продлевала ощущение праздника, и будь его воля, он вообще остановил бы время. Чтобы удержать эти счастливые мгновения, он стал представлять себе полную картину своей победы, подсчитывая в уме, сколько ему удалось заработать. Он вспоминал сделки, которые провернул с начала войны с большой для себя выгодой, но быстро сбился со счёта.

«Нет, – подумал он, – в такой радостный день не стоит забивать себе голову мелочными подсчётами, не стоит дробить большое счастье», и хотел было оставить эту затею, но какой-то бес в голове настойчиво заставлял его продолжать вычисления. Он сдался, снова стал считать и снова сбился. Упрямый бес, как капризный ребёнок, желал видеть победу в полном масштабе. Габдулла не спеша направился в каюту, вынул бумаги и углубился в вычисления. Радость его опять не вмещалась в каюту, и он открыл окна. Большой лист бумаги заполнялся цифрами и всё разбухающими суммами. И чем больше они становились, тем веселее было у Габдуллы на душе. Состояние матери, которое она сколотила благодаря своей жадности в течение двадцати-тридцати лет, он удвоил за какие-то шесть месяцев! Эта мысль наполняла его гордостью, за это Габдулла хвалил и очень любил себя. Он посмотрел на водную гладь за окном и засмеялся. Перебрал в уме, что сделано. Сено, наполовину сгнившее за несколько лет, покрывшийся плесенью овёс такой же давности, лежалая мука вперемешку с лебедой. Вспомнил, как ловко удалось ему всучить всё это, и веселился, очень довольный собой. Он снова посмотрел на цифры. С сотнями тысяч, которые он держал в уме, цифры на бумаге немного не сходились, и это его рассердило.

– Вот если бы всё сошлось в кругленькую сумму с нулями, как бы это было здорово, – сказал он.

Ему показалось, что где-то он продешевил, где-то поставил больше нужного и потерял на этом деньги. Настроение чуточку омрачилось, но он вспомнил, что может поставить ещё миллионы пудов овса, сена и заработать намного больше. Он снова заулыбался: «Может, война ещё не скоро закончится, если Аллаху будет угодно», – подумал он. И тут же упрекнул себя: «Нет, это плохая мысль». Но голос совести был слаб. Габдулла углубился в подсчёт предстоящих своих поставок в казну, и чем больше были цифры, фигурировавшие в них, тем сильнее алчность и ненасытность овладевали им. Как беременная женщина, мечтающая среди зимы о свежей малине, ему страстно захотелось стать миллионером. Он на все лады повторял про себя: «Миллионер Габдулла Амирханович», «Миллионер Габдулла-эфенде» и даже написал эти слова на бумаге. Всё получалось очень красиво и естественно. Он стал думать, как написанное на бумаге можно претворить в жизнь. Доставшаяся ему в наследство от матери жадность возродилась с огромной силой. Он думал о том, что надо увеличить доход от дома, от усадьбы. Часть приказчиков необходимо уволить, уволить также управляющего и на его место взять человека на 30–35 рублей, расходы сократить. Он долго обдумывал эти планы, учитывая всё до мелочей: несколько служанок надо рассчитать, зимой в большом доме не жить, переселиться во флигель, лишнего ничего не предпринимать. Всё сходилось! За счёт всей этой экономии раздражавшая его цифра округлилась! Словно врач, открывший новое снадобье, он снова повеселел и вышел на палубу. Погуляв некоторое время, Габдулла почувствовал, что проголодался, и пошёл в ресторан. Не успел он приступить к еде, как какой-то человек сел напротив и заказал себе чаю. Он некоторое время смотрел на Габдуллу и спросил:

– Кажется, мы с Вами знакомы, Габдулла-эфенде?

Габдулла вспомнил, что когда-то продал этому человеку шерсть.

– Да, да, я тоже запамятовал, ведь вы доверенный Ахмета-абзы из Симбирска? – сказал он.

Между ними завязалась беседа. Слово за слово, и речь зашла о смерти старого миллионера. На людей, которые сумели сколотить миллион, Габдулла смотрел теперь как на святых, о них интересно было знать всё. На вопрос: «А велико ли было его состояние?» – доверенный, прихлёбывая из чашки чай, ответил:

– Да этак миллионов десять-двенадцать.

Ответ смутил Габдуллу. Ему сделалось очень плохо оттого, что у него нет таких денег. Он стал расспрашивать о детях миллионера. Пока речь шла о сыновьях, Габдулла слушал без особого интереса, но при словах «осталась незамужняя дочь» изменился в лице, словно по нему прошёл электрический ток. «Вот на ком бы я женился!» – подумал он, и мысль эта уже не покидала его. Но он женат и не может взять замуж дочь миллионера, не может стать хозяином её миллионного наследства. Ему стало казаться, что миллионы, уже принадлежавшие ему, утекли из его рук. Никогда в жизни он не огорчался так, как в эти минуты. Доверенный, видно, удивлённый его дотошным интересом, спросил:

– Вы женаты?

Габдулла с трудом выдавил из себя:

– Женат, – словно самому себе подписывал смертный приговор, и покраснел.

Впервые в жизни он произнёс это слово без удовольствия. Впервые в жизни мысль о том, что он несвободен, испортила ему настроение. Габдулла даже аппетита лишился. Оставив обед недоеденным, вышел на палубу и стал быстро и широко шагать по ней. Мысли о миллионах, о том, что они потеряны для него, словно удары плети, гнали его вперёд. Ах, зачем он женат, зачем взял Сагадат, теперь бы через две недели мог стать миллионером, «миллионером Габдуллой Амирхановичем». Эта мысль до такой степени поглотила его, что он не сразу заметил сына муллы из соседнего с усадьбой аула, которому давно уже хотелось поговорить. Габдулла не видел, как тот улыбался ему.

Он остановился с видом человека, на которого свалилась неслыханная беда, и стал смотреть на длинный след, который оставлял за собой пароход. Волны словно тоже дразнили его: «Нет, не миллионер, не миллионер». Он отвернулся, но заметив доверенного, который направлялся к нему, и не желая встречаться с ним, повернул в другую сторону, где лицом к лицу столкнулся с сыном старого хазрата, которого не любил за то, что тот вечно таскался к ним, чтобы выпросить что-нибудь. Этот тоже муллой заделался, указ получил.

– Здравствуйте, Габдулла-бай! – сказал мулла.

Габдулла нехотя стал разговаривать, распрашивать, как там аул, как его усадьба.

– Всё очень, очень хорошо! – ответил мулла. – Впрочем был пожар, Карга Ахмет, Козёл Вэли – все погорели. А ещё набрали солдат, человек семьдесят, а то, пожалуй, и все восемьдесят ушли на войну.

Всё это Габдулла пропустил мимо ушей. Стал расспрашивать про усадьбу.

– Очень хорошо живут, – сказал махдум. – Бике – замечательный человек, очень добрая, погорельцам раздала чай и сахар, бедным женщинам платья отдала. Тем, что ушли на фронт, дала сто рублей, а ещё велела сказать жёнам, чтобы в случае нужды обращались к ней, обещала помочь с семенами и с деньгами. Хорошую жену Вы выбрали себе, Габдулла-бай!

Всё, что он услышал, Габдулла, будущий «миллионер-эфенде», воспринял как издёвку. Не дослушав муллу, он повернулся и ушёл. Глупость Сагадат, которая транжирит его добро, Сагадат, из-за которой он однажды уже не стал миллионером, и вот теперь не станет во второй раз, привела его в ярость. Он готов был разорвать её на части.

– Вот дура! Вот идиотка! Вот свинья! Ишь, чужим добром как распоряжается! – ругал он Сагадат. Ему стало казаться, что растаскивают всё его имущество, хотят оставить его бедным, несчастным. Габдулла был напуган и вдруг физически стал ощущать голод, как это бывает с людьми жадными. До слёз было жаль добра, которого лишился по милости Сагадат.

– Ну как же с такой женой стать миллионером? – сокрушался он.

С этого дня Сагадат стала его злейшим врагом. Она была как тормоз на его пути к миллиону. Он сердито бегал по палубе и не заметил, как пароход причалил к их пристани.

Увидев во дворе своего дома детей, женщин, которые грузили в телеги по два мешка с зерном, Габдулла испугался, решив что его хотят разорить. Узнав от приказчика, что тот по распоряжению бике выдал жёнам ушедших на фронт людей семена, он нахмурился и, не обращая внимания на Сагадат, которая с улыбкой вышла встречать его, заорал:

– А ну выгружай всё!

Заметив, что крайняя женщина собирается сбежать, он сам схватил её лошадь под узцы и заставил выгрузить мешки. Войдя в дом, стал молча ходить из угла в угол, потом набросился на Сагадат:

– Это кто же позволил тебе бросать на ветер моё добро? – кричал он.

Сагадат никогда не видела Габдуллу таким и сначала опешила, пыталась объяснить, как дело было, но поняв, что старается напрасно, ушла в свою комнату и заперлась там. Габдулла целый день ругался с приказчиками и управляющими, забыл даже о еде. Он всех удивил своей непомерной жадностью, а под конец вызвал у людей злость. В тот же день несколько приказчиков и мельник заявили, что уходят от него и потребовали расчёт. Габдулла никого не стал удерживать и осыпал их бранью. Досталось даже леснику, который после побоев только-только поднялся с постели:

– Почему плохо глядел за лесом?!

Полевого старосту крыл и сволочил за то, что позволил аулу бесплатно пасти в его поле скот. Чтобы привести усадьбу в порядок, он решил остаться, строил какие-то планы, повсюду встревал в дела. Так и не поев толком, не поговорив с Сагадат, лёг спать.

Ночью на лугу загорелись пять или шесть стогов сена. От яркого зарева проснулись все. Увидев это, Габдулла, как шальной, метался от окна к окну. Он был похож на бешеного медведя в клетке. В отсветах пожара его волосы, усы, лицо приняли ярко красный цвет, глаза сделались страшными. Сагадат молча смотрела то на охваченные пламенем стога, то на обезумевшего от жадности Габдуллу, и о чём-то думала. Она видела, какими разными они с Габдуллой стали. Ей была понятна месть несчастных женщин, которые подожгли стога за то, что Габдулла забрал у них семена, а поведение мужа удивляло. Вскоре с другой стороны вспыхнули ещё четыре стога. На красном лице Габдуллы обозначился ужас. Из дома, освещённого заревом, вышли два приказчика. Увидев Габдуллу, они сказали:

– Они ещё покажут, как отбирать у них семена! – и ввернули парочку слов, которые нельзя вставить в книгу.

А ещё добавили:

– А ведь горит! Давай кричать «ура»! – и они закричали «ура».

Габдулла побагровел и стал трястись от бессильной злобы. Глаза его встретились с глазами Сагадат, которая стояла у другого окна. В её спокойном открытом взгляде, уверенном в своей правоте, Габдулла прочёл, что сам во всём виноват, что сено горит только из-за его жадности. Он отвёл глаза, не желая принять обвинение. Взгляд чёрных глаз Сагадат не покидал Габдуллу. На другой день, послушавшись совета старого управляющего, боясь, как бы огню не предали усадьбу, он изменил своё решение. Вызвал приказчиков и оставил их на службе. И к Сагадат стал относиться мягче. Габдулла, это соединение трусости и жадности, был отвратителен Сагадат, примирения на этот раз не состоялось. Он так и уехал, не объяснившись с ней.

Габдулла успокоился, страх его прошёл, осталась только алчность. Мечта сделаться миллионером овладела им с новой силой. К Сагадат, которая мешала ему жениться на дочери миллионера, он стал относиться с ещё большей враждебностью.

Если до сих пор что-то удерживало их друг возле друга, то теперь оборвалась последняя нить. Габдулла считал себя отныне свободным человеком и стал вести себя соответственно: отыскал где-то продажных русских женщин и вернулся к прежнему забытому образу жизни. Мнение Сагадат, всегда придирчиво оценивавшей его поступки, перестало его волновать. Последняя дорожка к сердцу Сагадат исчезла для него. Он с облегчением перевёл дух, освободившись от её невидимого контроля. Как пёс, сорвавшийся с цепи, он пустился во все тяжкие, стал безудержно предаваться разгулу. Иногда в такие дни он, хотя и вспоминал Сагадат, но уже не боялся её взгляда, который раньше сдерживал его. На её немой укор: «Как же тебе не стыдно?», он дерзко отвечал:

– А вот так! Почему ты помешала мне стать миллионером? – и заливался смехом, довольный, что мстит ей.

Сагадат тоже поняла, что их уже ничто не связывает, казалось, она покончила с делом, которое больше не приносило удовольствия. Вечерами, когда она оставалась одна, душа её уже не болела, как раньше, за мужа: «Как там Габдулла, не голоден ли? Служанка Асма хорошо ли кормит его, не заносил ли одежду, не заболел ли?» Ей было теперь неприятно даже имя Габдуллы и вспоминать этот сам собой закончившийся эпизод жизни не хотелось. Нарыв прорвался, не причинив боли. Ей порядком надоело всё это. Проблема стала привычной, потеряла остроту. «Да будь, что будет», – решила она без всякого сожаления. Замужество перестало тревожить её.

С отъездом Габдуллы она снова взялась за учёбу. Жизнь потекла по-прежнему. Бедным женщинам, приходившим из аула, она не переставала помогать, но давала что-то из своих вещей – старые платья, старую обувь, в хозяйственные дела усадьбы больше не вмешивалась. Работы у крестьян в поле было много. Заниматься поджогами они перестали, зато снопы в поле стали пропадать чаще, и деревья в лесу рубили нередко. Но приказчики смотрели на это сквозь пальцы, так что отношения между аулом и усадьбой внешне оставались мирными. Однако разговоров по поводу земли, леса, лугов становилось всё больше. Старики стали говорить, что, мол, угодья эти раньше принадлежали аулу, а хозяева усадьбы захватили их только потому, что подкупили начальство. Молодёжь верила им и только выжидала случая, чтобы отомстить.

Пришла осень. Сагадат решила держать экзамены по предметам, которые изучала, и получить свидетельство. Когда настало время, она вместе с учительницей поехала в Казань, чтобы подать прошение. Габдуллы в Казани не было, поэтому, не советуясь с ним, она написала прошение и пошла к начальнице женской гимназии. Пожилая, представительная, очень опрятно одетая начальница приняла их у себя в кабинете. Оказалось, что она тридцать лет работала учительницей в Казани, столице татар, за это долгое время у неё в гимназии получили образование две дочки татарских мурз, но ей никогда не приходилось видеть, чтобы богато одетая женщина обращалась к ней с подобной просьбой. Это её очень удивило. Начальнице были не чужды настроения старых народовольцев:

– Вот и татары стали просыпаться, – широко улыбнулась она, – потянулись к гуманизму и прогрессу.

Она ласково стала расспрашивать Сагадат, кто она. Сагадат, быстро освоившись, давала полные ответы. Увидев, что Сагадат в своём прошении просит аттестовать её за два класса, начальница была удивлена. Взяв бумагу в руки, она помолчала, потом сказала:

– Два класса – это так мало, там и знаний очень мало, и прав нет никаких. Не лучше ли будет держать экзамены за четыре класса?

– Думаю, что для этого у меня мало знаний, училась я дома, бессистемно.

– Не думайте, что четыре класса так уж много, это очень скромный объём знаний. – И стала задавать Сагадат вопросы. Выслушав, сказала: – Вполне, вполне достаточно. Будете сдавать за четыре класса!

Сагадат не ожидала ничего подобного и покраснела.

– Может, я и знаю предметы, но мой русский ещё слаб.

– Знаю, знаю, – сказала начальница, – вы же не русская. Вот я семь лет училась в институте, несколько лет подряд весной ездила во Францию, сколько книг прочла. И всё же французским владею не в совершенстве. Мы это понимаем. – И велела переписать прошение прямо при ней.

Сагадат переписала и, попрощавшись, пошла к двери. Ей вдруг стало очень хорошо и радостно. Появилась надежда. И всё же было страшновато: вдруг не выдержит экзамен, вдруг не сумеет ответить на вопросы. В оставшиеся две недели она занималась в два раза усерднее, чем раньше, учила утром, учила вечером, грамматику запомнила наизусть. Написала множество диктантов, решила огромное число задач. Наступил день экзамена. Волнуясь, она пришла в гимназию на два часа раньше времени, дома никто не знал, куда она пошла. Начались экзамены. Сначала писали диктант. Сагадат чувствовала себя очень неуютно среди тринадцати-четырнадцатилетних девочек. Всякий раз, когда её окликали, терялась под пристальными взглядами людей. Настала её очередь отвечать по грамматике. Она вышла к длинному столу, покрытому зелёным сукном. От волнения она вся дрожала, всё перед глазами плыло, и люди сливались с зелёным сукном. Сагадат раскаивалась, что подала прошение. Тут кто-то, смеясь, спросил:

– Так Вы тоже пришли?

Сагадат подняла голову и, увидев начальницу, немного осмелела. Она почувствовала себя пленником, который в стане врагов внезапно встретил друга детства. Чтобы дать ей возможность справиться с волнением, начальница спросила её о чём-то, не имеющем отношения к экзаменам. Потом сказала что-то по-французски своему соседу и сама стала задавать вопросы. Сагадат снова всполошилась, однако вопрос оказался лёгким. Справившись с ответом, она успокоилась. Сагадат отвечала на все вопросы, но в одном месте неверно построила предложение и, заметив свою оплошность, залилась краской. Отвечая на следующий вопрос, она запнулась, не сразу вспомнив нужный глагол. Начальница, улыбаясь, подсказала. Лоб Сагадат покрылся испариной. Она пыталась успокоить себя, но из этого ничего не получалось. Тогда она стала ругать себя, и разволновалась ещё больше. Вот вопросы стала задавать учительница литературы. Сагадат отвечала очень хорошо, даже испарина прошла. Ей велели прочитать стихи – прочла. Велели писать на доске – написала. Проделала анализ предложения с помощью правил синтаксиса и морфологии. Попросили пересказать рассказ. Сагадат начала говорить, но слов не хватало. Она испугалась, что экзамен ей не зачтут, и опять покрылась капельками пота. Начальница снова сказала что-то своему соседу по-французски. Тот спросил:

– Как Ваша фамилия? – и посмотрел на Сагадат.

Сагадат назвала фамилию. Тот, порывшись в бумагах, нашёл её лист. «Собирается вернуть мне прошение», – с трепетом думала Сагадат. Человек между тем что-то писал.

Начальница, улыбнувшись, сказала:

– На сегодня довольно, завтра экзамен по арифметике. Русский прошёл хорошо.

Сагадат шла к выходу, ничего не замечая вокруг себя. В коридоре она вытерла лоб и пошла на улицу. Когда она выходила из дверей, пробило час. Чудеса! Экзамен, который, как думала Сагадат, пролетел так стремительно, длился целых три часа с четвертью! Арифметика прошла ещё легче. На истории, хотя речь Сагадат была затруднена, она ответила на все вопросы. Одолела и это. Экзамен по географии прошёл очень легко. Не прошло и недели, а все экзамены были сданы. Сагадат получила на руки свидетельство об окончании четырёх классов гимназии. Радости её хватило на целый день, к вечеру она почувствовала, что еле стоит на ногах от усталости. Закат на небе ещё не погас, а Сагадат уже крепко спала. Засыпая, она видела своё «Свидетельство» и улыбалась во сне.

Проснулась она оттого, что чей-то голос говорил:

– «Ягоды малины черноплодной очень хороши. Вишня красная», – предложения, которые она разбирала на экзаменах.

Она сладко потянулась. Лучи солнца, проникая через лёгкую штору, казалось, разделяли счастье молодой, здоровой красивой женщины – смеялись, радуясь её вчерашней победе, и поздравляли. Сагадат охватило блаженство. Чтобы насладиться им, продлить мгновения счастья, она снова легла и вытянулась в постели. Словно батыр, вернувшийся домой с победой, наслаждалась она покоем, отдыхом. Помня, сколько труда и усилий было отдано победе, она гордилась собой. Сагадат засмеялась. Её чувства требовали простора, комната казалась слишком тесной, узкой, не хватало воздуха. Она, смеясь, вскочила и раздвинула оконные шторы. Солнце мгновенно залило комнату ослепительным сиянием, в лучах которого Сагадат чувствовала себя барашком на весеннем лугу, она резвилась и смеялась. Взгляд упал на белоснежную постель, снова захотелось понежиться. Она шагнула к кровати, но тут из окна повеял лёгкий ветерок. Старая рябина за окном качнула ветками, словно приветствуя Сагадат. Веточки, увешанные гроздьями ягод, стучались в стекло. Сагадат прыгнула на окно, сорвала большую гроздь, ягоды которой напоминали пуговицы на одежде богатых суфиев, и отправила одну ягоду в рот. Горечь её была приятна. Она собиралась нырнуть в постель, но, увидев себя в большом зеркале, застыла на месте. Растрёпанные чёрные волосы, спадавшие на плечи, ещё больше подчёркивали белизну её тела. Упругие белые груди оттеняли чёрноту волос. Открытая рука, белая и тонкая, застыла с красной гроздью рябины. Шея гладкая, ровно покрытая золотистым загаром и оттого казавшаяся ещё привлекательней. Сагадат любовалась своим отражением и вдруг её поразила мысль: ведь всё это – она, её красивое тело, её искрящиеся на солнце волосы, её гладкая шея. Она засмеялась, вспомнив кого-то, лицо расцвело и стало ещё светлей. Грудь красиво всколыхнулась.

– Да, это прекрасное тело – моё, моё, – повторяла она с восхищением.

Ей захотелось увидеть всю себя голую, узнать, как она смотрится. Сагадат понимала, что любопытство её неприлично, но желание было велико и настойчиво. Не в силах устоять перед ним, она стала не спеша расстёгивать пуговицы ворота. Белая рубашка, словно не желая оставлять свою хозяйку голой, медленно сползла на пол и обвилась вокруг её ног. Обнажённая Сагадат стояла перед большим зеркалом. Она торопливо, словно её подгонял кто-то, стала осматривать себя. Всё было красиво, соразмерно. Она повернулась к зеркалу боком, пытаясь разглядеть себя со спины. Полные ягодицы, тонкая талия, стройные ноги. Снова встав к зеркалу лицом, она хотела получше рассмотреть своё тело спереди, но от смущения, нахлынувшего внезапно, залилась краской. Одним прыжком Сагадат вскочила на кровать и закуталась в одеяло.

Какой-то голос корил её за бесстыдство. Сагадат снова покраснела, но зато теперь она знала, как прелестно её тело, и это веселило её. Она опять услышала врезавшиеся в память слова: «Ягоды малины черноплодной очень хороши. Вишня красная», – тихо поднялась и начала одеваться. Подошла к зеркалу, чтобы привести в порядок волосы, и, увидев на полу рубашку, снова покраснела. Ей отчего-то захотелось петь. Она запела. Умылась, оделась, продолжая петь. Пела даже за чаем. В конце чаепития служанка принесла несколько писем и оставила на столе.

Сагадат, напевая, стала перебирать письма. Машинально надорвала узкий конверт и вынула письмо. Скользнув взглядом по тексту, поняла, что адресовано оно Габдулле. Хотела положить на место, но почерк был женский. В глаза бросились два-три подозрительных слова, захотелось прочитать. Продолжая напевать, она стала водить глазами по строчкам. Не прочла и двух строк, как песня её смолкла. Ещё через две строчки дыхание участилось, а через следующие две строки что-то перехватило ей горло, и глаза наполнились слезами. Из письма она узнала, что какая-то женщина родила в Ново-Татарской слободе ребёнка от Габдуллы и умоляла его дать ей денег. Новость была столь неожиданной, что Сагадат растерялась. Она начала смеяться, но смех её больше смахивал на плач, затем пришла досада. Только что она испытывала гордость за свою красоту, а теперь ей казалось, что всю её вываляли в грязи. Сагадат, за лето охладевшая к мужу и успевшая отвыкнуть от него, кипела от негодования, ревности и унижения. Полная противоречивых страстей – враждебности, любви и ревности к Габдулле, она пошла в его кабинет. Там за три недели его отсутствия собралось много писем. Сагадат стала разбирать их. Словно человек, который сам себя обрекает на мучения, она дрожащими руками перебирала конверты, откладывая в сторону казённые с печатями и адресами каких-то фирм. Выбрала аккуратный небольшой конверт. Недолго думая, с треском вскрыла его. Запах духов и корявый почерк задели её самолюбие. Из письма она узнала, что какая-то русская женщина зовёт Габдуллу к себе и просит деньги на содержание квартиры и магазина.

– Ах, так она у него не единственная! Он ещё и русских содержит! Вот ещё письмо, вскрыть или не стоит?

Вскрыла. Оказалось, от их прислуги Минлесылу, которую он недавно уволил. Она тоже писала о бедственном своём положении и просила деньгами помочь добраться хотя бы до своего аула! Может, есть ещё кто-то? Может, за каждым из оставшихся писем скрывается какая-нибудь продажная русская баба или служанка, которые просят денег, зовут на свидание, сообщают о рождении ребёнка, может, погубленные им девушки жалуются на свою судьбу? Довольно, хватит и того, что узнала! Как лошадь, везущая в гору тяжёлую повозку, хрипит, задыхаясь в тесном хомуте, так и Сагадат упала в кресло, не имея сил тащить свой груз дальше. Болело всё тело, будто избитое, раскалывалась голова. Глаза Сагадат были сухи, в голове ни единой мысли.

Дверь открылась. Сагадат вздрогнула и подняла голову. Это были Габдулла с маленькой дорожной сумкой и Мансур, который широко улыбался ей. Голова Сагадат кружилась, она не спускала глаз с мужа. Габдулла, который обманывал её, этот жадный Габдулла, променявший её на каких-то служанок, уличных потаскух, был ей отвратителен. В его глазах, во всём его облике было столько лжи, что он представлялся ей грязным животным. Габдулла, почувствовав недоброе, сказал:

– Здравствуй, Сагадат, что делаешь?

Его голос был неприятен ей. Сагадат поднялась, словно собиралась делать что-то очень важное, и заговорила, тут же почувствовав облегчение, словно сбрасывала с души тяжкую ношу:

– Я читаю письма твоих любовниц! Обманщик! Вот тебе, получай, распутник! – и швырнула ему в лицо письма, лежавшие перед ней. Конверты разлетелись по всей комнате. Габдулла оторопел. Мансур сделал шаг назад. Сагадат медленно пошла к двери, пронзив Габдуллу убийственным взглядом. В дверях обернулась и крикнула:

– Подлец!

Потом тихонько пошла к себе. Увидев Мансура, торопливо сбегавшего по лестнице, окликнула его:

– Мансур-эфенде!

Услышав собственный голос, она не узнала его. Мансур пошёл за ней. В комнате Сагадат сказала:

– Найдите мне комнату и через два часа возвращайтесь.

Мансур, не зная, что сказать, молча повернулся и вышел.