Дома Сагадат сразу же прошла в свою комнату и заперлась. Она была как в бреду, ни о чём не могла думать, начинала размышлять об одном и тут же переключалась на другое, мучилась оттого, что не удавалось связать концы с концами. Словно внезапно сбитая с ног угрюмыми, враждебными волнами, с бешеной скоростью прибивавшими её то к одному, то к другому берегу, она плыла, и голова её не в состоянии была понять, где начало, а где конец мелькавших мыслей. Она чувствовала себя человеком, который, оказавшись на краю пропасти, с трудом пробирается вперёд. Чтобы избавиться от ощущения опасности: «вот-вот упаду, вот-вот сорвусь вниз», надо бы отшатнуться от пропасти, но ей вдруг начинает казаться, что только пропасть может излечить её боль, прояснить измученную голову. Так будут разрешены все её трудности. Накатилась новая волна и унесла эти мысли прочь. Она опять стала барахтаться в бескрайнем море своих раздумий. Даже стук Габдуллы в дверь не вернул её к действительности. Он говорил что-то, но это уже не могло привести её в прежнее состояние. Не желая слушать его, она отвернулась к стене.

Сагадат забыла о времени, забыла, где она сейчас и где была, почему лежит в верхней одежде. Не понимала также, во сне она или наяву. Она видела тысячи людей, поющих «Марсельезу», а впереди них стоял Мансур с чёрным флагом в руках. Неподалёку от него улыбался Габдулла под руку с русской женщиной, тут были ещё казаки, публичные дома, а ещё отец с матерью. Сагадат села на лошадь и поднялась в воздух. И тут же ей стало казаться, что её пытаются утопить в глубоком колодце. Она хотела закричать, но голоса не было. Пыталась вырваться, сопротивлялась изо всех сил, но руки не слушались, хотела бежать, но и ноги не шли. Снова послышалась «Марсельеза». Сагадат открыла глаза и увидела, что стала совсем мокрой. Хотела вспомнить что-то, но сумбурные мысли захватили её и понесли, то швыряя в небо, то ударяя о землю. Сагадат открыла глаза, голова была тяжёлая, уши и щёки горели, тело было стеснено чем-то. Чтобы узнать, что это, она стала ощупывать себя и, поняв, что на ней одежда, быстро скинула её и отбросила прочь. Сняла башмаки, выбрала из причёски гребни. Тело билось в ознобе, зубы стучали. Холод, который она ощущала, не смогло бы прогнать даже пламя ада. Не сознавая, что делает, она залезла под одеяло. Очень долго её мучили какие-то мысли. Она ворочалась, билась, металась, желая избавиться от них, но всё было напрасно.

Вот она летела. Снова не в состоянии была отличить явь от сна. Перед её глазами проходили девушки, много девушек с чёрными флагами в руках, а также казаки с красными флагами, поющие «Марсельезу». Снова являлись родители, мулла-абзы под руку с русской женщиной, абыстай с красным флагом. Богатые женщины, с которыми она была в гостях, выстроившись рядами, как солдаты, проходили перед ней. Они затянули какую-то очень протяжную песню. Сагадат открыла глаза. В окно вливался скупой утренний свет, который привёл её мысли в порядок. Позвякивание чашек в столовой окончательно пробудило её.

Солнце, радуясь, что морозы, пугавшие его, отступили, наконец добродушно светило, играя в волосах Сагадат. Она чувствовала себя человеком, которого пытали несколько дней кряду, а потом выкинули. Вот из столовой донёсся голос Мансура, потом – голос Габдуллы. Сагадат, собрав всё своё внимание, прислушалась. Вот Мансур произнёс её имя, и тут же звякнула чашка. Потом Габдулла сказал что-то и тоже произнёс её имя. Ей очень хотелось услышать, что он говорит. А тут самовар громко завёл свою песню. Её начало укачивать, словно она сидела в лодке посреди волнующегося моря. Сагадат снова впала в беспамятство.

В дверь кто-то постучал, но она не отозвалась, стук повторился более настойчиво.

– Кто там? – спросила она слабым голосом.

Служанка, стоя за дверью, спросила:

– Бике, из чего мне приготовить сегодня обед?

Эти простые слова почему-то показались Сагадат значительными.

– Сейчас я выйду, – ответила она, поднялась и стала торопливо одеваться, словно спешила куда-то. Умывшись, пошла в столовую. В первую очередь она обратила внимание на плотную штору, которая не пропускала солнца. Штора показалась Сагадат неуместной. Служанка хлопотала возле стола. В её облике было что-то новое и чужое. Машинально ответив на слова девушки, Сагадат обвела комнату глазами. Всё здесь было чуждо ей, всё изменилось за один вечер. «Да, конечно, всё это чужое, – подумала она, – да и сама я здесь чужая, никому не нужная. Служанка поняла это, поняли даже вещи, находящиеся здесь».

– Всё кончилось, – сказала она вслух, продолжая свою мысль.

Сагадат удивлялась, как могла она, живя здесь, чувствовать себя счастливой. Оглядывалась назад. Вчерашние радости, увлечения казались ей ложными, словно фальшивые украшения. Всё это было уже не так дорого ей.

– Да, чужая, – проговорила и подумала: «Вот придёт другая женщина, одна из тех, кого видела в гостях…» – Но дойдя до этого места, она остановилась. Щёки её порозовели, сердце сильно забилось. Её охватила злость. Сагадат с неприязнью думала об этой неизвестной женщине, откровенно ревновала её к дому, к обстановке, к Габдулле.

Она придержала свои чувства, призвала на помощь разум:

– Если Габдулла мог меня так обмануть, выходит, по-настоящему моим он никогда и не был? Пусть живёт, как знает. С меня довольно!

Говоря это, в душе она с сожалением думала: «Неужели я навсегда потеряю Габдуллу, неужели Сагадат станет для Габдуллы чужой?» Её разум не мог смириться с этими сожалениями, но чувства, сердце не хотело верить в разлуку. Разум безжалостно раз за разом повторял свой приговор: «Это конец, конец». Чувства были в разладе с разумом.

Тихонько ступая, вошёл Мансур. Видя, что Сагадат задумалась, улыбнулся, боясь спугнуть её мысли:

– Я тоже пришёл чай пить.

Сагадат знала, что он пришёл не за этим, однако чаю ему налила. Они молчали, глядя друг на друга. В конце концов, понимая, что надо начинать разговор, он мягко заговорил:

– Я объяснился с ним.

Сагадат пожала плечами:

– О чём тут говорить, и так всё ясно.

Мансур знал, как она относится к происходящему, и всё же возразил:

– Нет, так нельзя, не надо пороть горячку. С Габдуллой тоже надо считаться. Когда я сказал, что мы его видели, он был очень испуган.

Сагадат прервала его:

– Для меня важны не слова его, а дела. Понимаешь? Ведь между словами и делами большая разница!

Дальше она не могла говорить, из глаз покатились слёзы. В душе её столкнулись две противоположности, и это было видно по лицу. Опустив голову, она кусала губы, пытаясь остановить слёзы, но сделать это было трудно, ведь посрамлено её женское достоинство. Слёзы продолжали бежать. Она злилась на себя за то, что не умеет сдержаться в присутствии Мансура, который молча исподлобья наблюдал за ней сквозь ресницы. Пора было сказать что-то, снять напряжение, однако нужные слова почему-то не приходили на ум. Он думал о том, что ждёт Сагадат впереди, и будущее её представлялось безрадостным. Мансуру было очень жаль молодую женщину. Сделав над собой усилие, он попытался сказать что-то хорошее о Габдулле.

– Нет, так нельзя, Сагадат, – начал он, – я понимаю тебя, но ведь и Габдулла… – Мансур запнулся, подбирая слова, чтобы как-то смягчить вину Габдуллы.

– Ну что Габдулла, говорите, – Сагадат подняла на него заплаканные глаза.

Увидев её большие глаза, полные слёз, Мансур не нашёлся, что сказать. Помолчав, проговорил:

– Если подумать, его тоже жалко. В его глазах я тоже видел слёзы.

Сказав это, Мансур почувствовал себя уверенней. Было видно, что его слова произвели впечатление. Но Сагадат произнесла с притворным сочувствием:

– Да неужели? Ах он бедняга!

– В таких обстоятельствах женщина не должна быть столь беспощадной, – сказал Мансур. – Если человек признаёт свою вину, надо его простить.

Она не ожидала услышать от Мансура такие слова и взглянула на него с удивлением, словно говоря: «Верно ли слышат мои уши?»

Мансур понял её и продолжал:

– Да, да, ради счастья семьи надо быть снисходительной, уметь прощать.

Сагадат не понимала Мансура.

– Так вы считаете, что это я разрушаю семью? Как же вам не стыдно говорить мне такое?! – воскликнула она.

– Нет, нет, я не думаю так. Просто в подобные сложные моменты женщина должна быть мудрой и стоять на страже семейного благополучия. Разве Габдуллу не стоит пожалеть? Он лишился своих приятелей, родня отвернулась от него. Он совершил благородный поступок, на который другие байские дети не способны, – выполнил свой долг. И всё ради тебя. Если и ты его теперь бросишь, что же с ним будет? Подумай об этом!

Его слова рассердили Сагадат и одновременно пробудили в ней сострадание.

– Я же своими глазами видела, как он таскается с уличными женщинами, – возразила она. – И что же, я должна была не видеть этого, закрыть глаза? А может, сделать вид, что ничего не произошло? Что же, моя любовь к нему не должна была взбунтоваться? Я никак не пойму, что Вы хотите сказать мне.

Мансур снова ощутил растерянность. В самом деле, что тут можно сказать? Сделав над собой усилие, он заговорил:

– Короче, я хочу, чтобы вы, как прежде, были друзьями и любили друг друга.

При этих словах Сагадат снова заплакала.

– Габдулла доказал, что жить по-прежнему не получится. Если до сих пор у нас всё было хорошо, так только из-за моей доверчивости. Как же после всего, что было, жить по-прежнему? Будем жить, и со стороны это, возможно, кому-то покажется жизнью, а что же на самом деле? Одна видимость. И я должна мириться с этим? Жить, обманывая себя? И чего ради? Если бы дети были, сказала бы – ради них. Но ведь нет их. Для чего же? Чтобы пить чай с вареньем? Ради такой малости? – проговорила она.

Из глаз её снова хлынули слёзы.

– Я понимаю своё положение, – продолжала она. – Куда мне теперь деваться? Пойти в прислуги к тем женщинам, которые насмехались надо мной? Да разве они возьмут меня? А что я ещё могу?

Не успел Мансур ответить, как в дверь торопливо вошёл Габдулла. В глазах тоска, как у приговорённого к смерти, тело охвачено нервной дрожью. Его состояние напугало Сагадат. Взгляды их встретились. Увидев её глаза, полные слёз, Габдулла тоже заплакал. Собрав все силы, он взял руку жены, говоря:

– Прости меня, Сагадат, вина моя не так велика, как ты думаешь!

От её ледяной руки холод передался Габдулле. Он с мольбой смотрел на Сагадат, словно щенок, просящий поесть. Мансур, поняв, что он здесть лишний, неслышно ступая, вышел. Сагадат молчала. Целая буря чувств боролась в ней. Габдулла сел рядом и снова взял её руку.

– Сагадат, Сагадат! – позвал он, готовый выслушать её.

У Сагадат не было сил отдёрнуть руку, говорить она тоже не могла. Даже произнести короткое «прощаю» было трудно. Она сидела холодная и неподвижная, словно изваяние изо льда. Габдулла, чуточку осмелев, обнял её и поцеловал в лоб.

Собравшись с силами, она проговорила:

– Чего ты хочешь?

Ни слова не говоря, Габдулла принялся целовать её, повторяя между поцелуями:

– Прости, прости, Сагадат, я не изменил тебе, прости! Это была глупая выходка, шалость, не больше. Прости!

Напоминание о женщине разозлило Сагадат. Она хотела сказать: «Нет, нет, между нами всё кончено!», – и сказала это, но слова застыли у неё на губах, Габдулла не услышал их. Он продолжал ласкать её, с мольбой заглядывая в глаза.

– Забудь её, Сагадат, забудь, я уже забыл, – говорил он.

Сагадат молчала. Взгляд её упал на пиджак Габдуллы, и она почему-то вспомнила молоденького парнишку на вчерашнем реферате. Он сидел, смешно раскачиваясь, и, как безумный, вопил после каждого выступления: «Браво! Браво!» Волосы его при этом вставали дыбом, как гребешок у петуха. Она улыбнулась. Габдулла принял её улыбку за примирение и воскликнул:

– Так, Сагадат, так! Ну что, успокоилась?

И снова стал обнимать и целовать её. Он взял её на руки, принялся кружить, не давая вставить ни слова, потом понёс в её комнату и усадил там. Сагадат смеялась над его чудачеством. Габдулла продолжал обнимать и целовать её. Освободившись из рук Габдуллы, она хотела сказать то, что собиралась, но язык не поворачивался. Ей стало весело, словно она внезапно нашла то, что потеряла.

Габдулла целый день не отходил от Сагадат. Целый день он придумывал разные забавы, чтобы развеселить её. Ей не нравилось, что всё завершилось слишком просто. Хотя она и ругала себя за отсутствие характера, возврата к утренним мыслям уже не было. К вечеру тучи разбежались окончательно. Солнце семейного счастья Сагадат и Габдуллы сияло вовсю, грело и припекало, совсем, как в летний полдень.