Возле крыльца Сагадат встретили две служанки, ёжась на морозе в ситцевых платьях. Одна, желая, видно, согреться, торопливо повела Сагадат наверх.

Дверь открылась. До слуха Сагадат донёсся гул женских голосов. Не успела пучеглазая служанка снять с Сагадат ротонду, как вышла улыбающаяся хозяйка дома, женщина лет сорока.

– Добро пожаловать, Сагадат-бике, – сказала она, – добро пожаловать!

Непривычное «Сагадат-бике» показалось Сагадат напыщенным. Стремясь унять участившееся сердцебиение, она с некоторым усилием улыбнулась и протянула хозяйке дома руки.

– Здравствуйте, Салиха-абыстай! Желаю счастливой свадьбы!

Хозяйка, подумав о чём-то, покраснела чуть-чуть и сказала:

– Спасибо, спасибо! Здоров ли Габдулла, как живёте?

Она говорила, а сама не сводила с Сагадат глаз, поскольку видела её впервые, придирчиво оглядывала её с головы до ног. В душе её возникли противоречивые чувства, дружбы и вражды, ревности и восхищения.

– Проходите, Сагадат-бике, будьте добры!

Она ввела гостью в просторный длинный зал. Гомонящий зал с появлением Сагадат мгновенно затих, напомнив ей высокородных гостей Зулейхи в книге «Сказание о Юсуфе», которые застыли, окаменев, при появлении Юсуфа. Женщины въедливо ощупывали Сагадат глазами, разглядывая её саму, её наряд, и каждая искала во внешности, одежде молодой гостьи повод, чтобы посмеяться над ней. Настроение их через невидимые токи мгновенно передалось Сагадат, которая поняла, что у них на уме. Она старалась сохранять самообладание, казаться значительной, изящной и неотразимой, хотя, возможно, и не вполне отдавала себе в этом отчёт. Чтобы не ударить лицом в грязь на этой ярмарке кичливости и спеси, она старалась шагать легко и красиво. Голова её, назло ревнивым, придирчивым взглядам, гордо приподнялась, лицо порозовело от смущения, взгляд притенённых ресницами глаз придавал её облику ещё больше значительности. Следуя за хозяйкой, которая повторяла: «Прошу Вас, Сагадат-бике!» – Сагадат шла мимо столов, заполненных гостьями, и дошла до середины зала, всё время ощущая, как на неё со всех сторон таращатся десятки глаз, и чувствуя себя под этими взглядами одинокой и беззащитной. Сагадат немного трусила, отчего щёки разгорелись ещё ярче. Не останавливаясь, она продолжала идти вперёд. Глаза от волнения плохо различали лица – длинная вереница пёстрых одежд подсказывала ей направление. Смех за одним из столов привлёк её внимание. Она быстро отыскала глазами ту, что смеялась, и, приостановившись, стала смотреть на неё. Маленькая, худая женщина пригнулась, втянула голову в плечи под лорнетом Сагадат и была похожа на шайтана, который при слове «бисмилла» съёживается и исчезает. Сагадат была удовлетворена. Вскинув голову, она пошла дальше. Ей показали место. Сагадат поздоровалась со всеми, кто сидел за столом. Абыстай, прочитав молитву, обратилась к ней:

– Ну как, все живы-здоровы?

Сагадат ответила, как положено. Другие женщины тоже задавали ей вопросы, сидевшие в зале между тем по-прежнему не спускали с неё глаз. На дальнем конце стола начали обсуждать её одежду, вид, манеры. Само собою, женщины, как водится, не нашли во внешности Сагадат «ничего особенного», и наряд её оказался «так себе». Однако в душе каждая позавидовала красоте, молодости, здоровому виду Сагадат, оригинальность её убранства ни одну не оставила равнодушной. В душе каждая ругала Габдуллу за то, что не взял в жёны её.

Сагадат обвела глазами собрание и, не найдя ни особо красивых лиц, ни изысканной одежды, поняла, что победа во всех отношениях за ней. Уверенность вернулась к ней.

Праздник продолжился. Сплетни, прерванные появлением Сагадат, продолжились с того места, где остановились. И за столом, где сидела Сагадат, продолжили обсуждать происшествие с байским сыном, который застрелил собственного кучера. Сагадат, послушав немного и не всё поняв, спросила:

– А за что же он убил его, абыстай?

Грубоватая толстая абыстай сказала:

– Понятно, за что. В этом году молодёжь-то, знаешь, какая пошла? Совести у неё нет.

Сагадат, почувствовав в её словах укол в свой адрес, слегка покраснела и сказала:

– Так ведь, абыстай, говорили, что он вовсе не молод, лет тридцати пяти-сорока. Уже пора бы понимать, что к чему.

Грубая абыстай была не только недовольна ответом Сагадат, она почувствовала себя изобличённой во лжи и покраснела. Остальные постарались замять этот неприятный разговор и заговорили о другом. Молодая женщина, сидевшая рядом, тихо сказала на ухо Сагадат:

– Я жена Вашего соседа.

Она призналась, что завидует Сагадат, которая часто бывает в театре. Разговор о театре был Сагадат ближе, поэтому она заговорила о том, какое это удовольствие бывать в театре. Молодая женщина внимательно слушала её. Увлёкшись, они стали говорить чуть громче. Одна из женщин обратилась к ним:

– Нельзя ли и нас посвятить в ваши секреты?

Сагадат улыбнулась:

– Мы с соседкой ведём разговор о театре. Вам, абыстай, человеку пожилому, это может показаться неинтересным.

Женщина, которую назвали пожилой да ещё обвинили в незнании театра, возмутилась:

– Не думайте, что мы не видали театра, мы всякий раз, когда приезжает Никитин, бываем там, – выпалила она.

Одна из женщин, делая вид, что защищает Сагадат, объяснила:

– Да нет же, Фахребану-абыстай, они говорят о театре, где мужчины танцуют, обнявшись с женщиной. Мы с тобой там не бываем.

Сагадат улыбнулась:

– Думаю, такого театра нет, мы не видели ничего подобного.

– А какой же он? – спросила одна из женщин.

Сагадат стала рассказывать о театре. Женщины, казалось, слушали со вниманием. Увлёкшись, она принялась убеждать, что женщинам бывать в театре очень полезно. Подали угощение, а Сагадат продолжала говорить. Одно блюдо сменялось другим, Сагадат же всё не умолкала. Она забыла, что видит этих женщин впервые, и пересказала то, что слышала от Мансура, пропуская мимо ушей мелкие их замечания. Одна гостья средних лет проговорила:

– Да уж конечно, лучше в театр ходить, чем развратничать.

Другая завела разговор о шариате, говоря, что женщине положено прятать лицо, а в театре полно мужчин. Сагадат пыталась объяснить, что дело вовсе не в том, чтобы прятать лицо, но грубая абыстай придралась к её словам:

– Верно, тебе прятать лицо не обязательно, ты и с посторонними мужчинами сидеть можешь.

Её соседка постаралась более внятно выразить эту мысль:

– Мы ведь не были в том доме, откуда вышла ты.

Эти слова, как стрелы впились в сердце Сагадат. Она положила ложку, обвела взглядом всех женщин и, прочитав в глазах многих явную враждебность, потеряла выдержку. В горле будто застрял комок, в лицо ударила кровь, подняв глаза, она отчеканила:

– Я вышла оттуда, откуда вышла, и не скрываю этого. Из какого бы дурного дома я ни вышла, слова Аллаху, я не блудила со своим кучером, как ты, выросшая в хорошем доме и получившая хорошее воспитание!

Она обвела взглядом зал.

Женщина, обидевшая её, не зная, что ответить, проворчала что-то себе под нос. Другие пытались остановить их, крича:

– Хватит, хватит, не надо портить праздник!

– Я не собиралась портить ваш праздник. Спасибо за приглашение. Я никому слова дурного не сказала. Но, когда меня обижают, я не привыкла оставаться в долгу!

– Ну конечно, ты не привыкла! – бросила одна из женщин.

– Да, не привыкла! – крикнула Сагадат.

– Ты продажная, – подхватила другая.

Её поддержали ещё несколько голосов. Некоторые продолжали кричать: «Хватит!» Поднялся шум. Сагадат, раскрасневшись, выскочила из-за стола. К ней спешила хозяйка.

– Спасибо, Салиха-абыстай, за приглашение, – сказала она. – Вы, думаю, не собирались унизить меня. Эти женщины, заговорившие о моём прошлом, хотели опозорить меня. (Зал затаил дыхание.) Я хорошо знаю, кто я, но вы не знаете, кто виноват в том, что я попала в тот дом. Габдулла взял меня в жёны, отыскав в одном из тех домов. Но ведь и попала я туда из-за него. Не по собственной вине была я продажной! После того, как меня погубили и выкинули, я не знала, что делать. Но у меня хватило сил, и я вырвалась из преисподней! Теперь судачить обо мне, о моей нравственности ни у кого из вас нет права, я ни разу не изменила своему мужу. Зато вы, вышедшие из больших домов, будучи замужем, держите любовников ради собственной прихоти! Кто не знает кучера этой толстой женщины? Кто только не болтает о любовнике этой вот злой с виду бике, который состоит хальфой в медресе, где учится её сын? Не я продажная, а она! Да все вы тут предательницы, потому что изменяете мужьям с любовниками! – выпалила Сагадат.

Женщины подняли гвалт. Сагадат не торопясь пошла из зала. Вслед ей летели сердитые и обидные слова, но она не слышала их, потому что всё в ней бурлило и кипело от негодования. Она спустилась вниз, села в сани и уехала домой.

Лишь добравшись до дивана, она почувствовала, чего стоил ей этот визит. В голове, во всём теле была тяжесть, ноги дрожали. Она легла, не раздеваясь, как была. Всё вокруг плыло в тумане, она не могла бы даже сказать, во сне видела всё это или наяву. Казалось, она плывёт куда-то, едет, летит. Голова будто забита чем-то очень тяжёлым – не то ртутью, не то чугуном, перед глазами маячили какие-то несуразно длинные и очень грузные женщины. В ушах стоял знакомый гул голосов. Она ощущала, как кто-то мял и давил её. Боль сделалась невыносимой. Сагадат крепилась изо всех сил, но терпеть было невозможно, и она закричала. Прибежавшие служанки увидели, что глаза её испуганно расширены, а сама она корчится от невыносимых страданий. Ярко-красная кровь, проступившая сквозь белое платье, объяснила им всё. Позвали старых повитух, акушерок, докторов, но увидеть долгожданное дитя Сагадат не пришлось: во время ранних родов недозрелый ребёнок погиб. Сагадат несколько месяцев провела в постели.

Когда Сагадат поднялась, она была похожа на тех семерых путников из сказки, которые несколько лет пробыли в пещере. Жизнь в Казани за это время изменилась настолько, что её невозможно было узнать: люди думали и говорили совсем не так, как прежде. Все их планы, все действия стали другими, с уст не сходили разговоры о событиях на войне, даже значения слов приняли совершенно иную окраску, люди перестали заниматься каждодневными своими заботами, все будто сбились с троп, по которым шагали раньше, каждый вёл и чувствовал себя так, словно в одиночку готовился отметить великий праздник – гает или провести заупокойный ритуал близкого ему человека. Мир перевернулся вверх тормашками, в обиход были приняты какие-то новые слова, новые названия, появилось множество новых мнений, новых взглядов. Все говорили о каких-то неслыханных доныне, непонятных Афу, Куруки, Ялу, Кубане, Мукдене, каждый, заслышав фамилию Куропаткина или прочие подобные имена, заливался смехом, словно видел перед собой малыша, вырядившегося в отцовские одежды и вообразившего себя «взрослым». И те, кто до сих пор считал Россию сильной, самой мощной державой, а русское войско самым непобедимым, смотрел на генералов, державших раньше города в страхе, на их солдат, которые маршируют под громкий бой барабанов, как на кукольный балаган. Всё изменилось, всё перекрасилось в другой цвет, всё поменяло маски. Война, которая шла где-то очень далеко, в местах, названия которых и выговорить-то нельзя, изменила всю жизнь. Слова, их значения, планы, правила, законы, казавшиеся устоявшимися и вечными, – всё расшатала война, подорвала отношения между народом и властью, отношения между войной и армией, – всё вывернула наизнанку.

Не узнать было и людей. Кто-то заделался дипломатом, читал газеты, старался приукрасить новости и разносил их в таком виде по улицам и домам. Россия, которая раньше была так мало осведомлена и походила на затхлую комнату без свежего воздуха, теперь утопала в новостях, которые летели, обгоняя друг друга, и становились всё интересней. Люди с жадностью кидались на новости, зарывались в них. Сбитые с ног новой волной сообщений, они барахтались в них, задыхаясь, и старались вобрать в себя как можно больше информации. Новости каждому были, что кусок мяса голодающему, тарелка жирного супа. Вместо привычного представления о мощи армии, об уверенных в своих силах войсках новости сообщали о полной их непригодности и бездействии; вместо надежд на опытность генералов, их умение вести войну звучали обвинения в невежестве, грубости, в пораженческих настроениях. Изменился смысл всего, значение каждого слова. Для таких, как Мансур, которые давно ощущали перед собой непреодолимую преграду, но вначале не вполне понимали, что это такое, завеса истины приоткрылась. Они поняли, наконец, кто мешает им идти вперёд. Они произвели переоценку слов «друг» и «враг» и нашли новые пути, задумали новые планы. Узнать Казань и в самом деле было невозможно. Сагадат не узнавала Мансура, который, по уши уйдя в политику, рассуждал о Маньчжурии, и, глядя в карту, бормотал: «Левые войска генерала Курукина здесь, а правые войска Куропаткина там. Если Куропаткин передвинется сюда, то Курукин переместится туда…»; не узнавала друзей Мансура; не узнавала и Габдуллу, который общался теперь с какими-то офицерами, проводил с ними целые дни, не приходил даже обедать, без конца толковал об овсе, сене, брал с офицеров деньги. Всё это было чуждо ей. Она не разбиралась в этом море новостей, а потому чувствовала себя ущербной, глупее других.

Самолюбие её страдало. Она тоже купила карты и стала с утра до вечера читать газеты. В течение недели, незаметно для себя самой, она тоже с головой ушла в события, связанные с Курукиным, Акунию, Куропаткиным, Порт-Артуром. Теперь она тоже была, как все, и, как все, чего-то ждала от жизни. Новые проблемы получали множество толкований и вызывали неизбежные споры. Оценка, которую давал какому-либо событию Габдулла, совершенно не совпадала с точкой зрения Сагадат. А причиной было то, что они черпали информацию из враждебных друг другу источников. Габдулла, дела которого были связаны с офицерами, получал известия от них, а также из газеты, которая отражала их взгляды. Сагадат же читала газеты, которые высмеивали офицеров, слушала мнение Мансура и его товарищей, которые критически относились к правительству. Супруги с каждым днём всё больше отдалялись друг от друга. Началось с оценки воюющих сторон, потом перешло на жизненные проблемы, коснулось планов на будущее. Габдулла откровенно потешался над рассуждениями Сагадат о будущем. «Правительство сменится и для татар откроются такие-то возможности», – говорила она и с упорством, свойственным женщинам, отстаивала свою правоту. Оба упрямо шли своим путём, и надежды на то, что взгляды их когда-нибудь сойдутся, было всё меньше.

Однажды вечером Мансур с кучей газет под мышкой пришёл в дом Габдуллы. Как всегда, поставили самовар, накрыли на стол. Как всегда, говорили о свежайших событиях, давая им оценку. Между Габдуллой и Сагадат возник спор из-за двух русских генералов, которые, приняв один другого за японцев, открыли огонь. Спор шёл о том, кто из них виноват. С генералов перешли на всё, что имело отношение к войне, потом заговорили о настоящем и будущем России. Спор разрастался. Мансур пытался, переходя со стороны на сторону, как-то утихомирить супругов. Видя, как из ничего разросся большой скандал, он понял, как много противоречий скопилось между ними, как мало они понимают друг друга. Чтобы остановить ссору, он сказал:

– Я пришёл, чтобы пригласить вас на реферат.

После того, как было уяснено значение этого нового слова, стали решать, идти им или не ходить. Габдулла после некоторого колебания посмотрел на часы:

– У меня дело есть, – сказал он. – В девять надо видеть Ивана Васильевича. Если хочешь, можешь пойти с Мансуром-эфенде.

– Если не пойдёшь ты, я тоже не пойду, – возразила Сагадат. – Давай пойдём вместе, а с Иваном Васильевичем можно ведь и по телефону поговорить.

Но Габдулла не согласился. В душе Сагадат начался разлад. Как татарская жена она не должна была ходить в такие места без мужа, в то же время было любопытно своими глазами увидеть этот самый загадочный «реферат». Она не знала, на что решиться. Габдулла сказал:

– Ну чего ломаешься? Если хочешь идти – иди.

Но его слова не прибавили ей решимости. Тогда Мансур сказал:

– Пойдём, потом я провожу тебя до дома.

Только после этого Сагадат согласилась. Вышли на улицу. В воздухе уже чувствовалась близкая весна. Приказчики, заперев свои магазины, возвращались домой. Здания мечети, церкви временами освещались вспышками трамваев, рассыпавших красивые голубые искры. Слова, сказанные за чаем, были тут же забыты. Жизнь города захватила их. Времени было много, вполне могли бы пропустить вагон и дождаться следующего, но они, как и все, давясь и толкаясь, влезли в трамвай. Как все прочие пассажиры, они, поддавшись общей нервозности, на каждой остановке готовы были ругаться с кондуктором, подгонять его. На одной из остановок пробились в толпе к выходу. Народ, как в пятницу на дороге в мечеть, торопливо устремился в одном направлении. Сагадат с Мансуром пошли вместе со всеми. Обилие людей, нетерпение, проявляемое толпой, распаляли любопытство Сагадат. Хотелось поскорее увидеть то, что затевалось. Она стала обгонять людей. Чтобы не отстать, Мансур был вынужден раздвигать руками мужчин и женщин, то и дело извиняясь:

– Виноват, виноват.

Вот народ стал исчезать в дверях одного из домов, освещённого цепочкой ярких ламп. Люди были похожи на муравьёв, которые, почувствовав приближение дождя, спасались в муравейнике. Сагадат с Мансуром тоже вошли в двери.

Их объял тёплый, пахнущий людьми воздух. Мансур, проявив проворство, занял места за одним из столов. Сагадат села и стала оглядывать зал, заполненный людьми, которых с каждой минутой прибывало всё больше. Молодые люди в чёрных сюртуках с медными пуговицами разносили по столам бутылки с пивом, чай, и это объясняло, где они находятся.

– Мансур, где мы? – спросила Сагадат.

– В ресторане.

Услышав это, ей, татарской женщине, сделалось не по себе, захотелось бежать отсюда, однако любопытство взяло верх. Вот на возвышение поднялось много девушек со скрипками и другими инструментами. Они начали настраивать скрипки. Зал погрузился в тишину.

Вдруг кто-то прокричал:

– Марсельезу!

За ним дружно завопил весь зал:

– Марсельезу! Марсельезу!

Одна из девушек выступила вперёд, прочие подняли скрипки. Кто-то из толпы приказал:

– Встать!

Народ поднялся, как во время намаза после слов: «Аллаху акбар».

– Шапки долой! – последовала новая команда.

Мужчины обнажили головы. Заиграла музыка. Зал наполнился волнующей, бодрой мелодией «Марсельезы», которая звала людей вперёд, будила их гражданскую страстность. Музыка взбудоражила зал, одинаковым огнём воспламенила сердца людей. Но вот отзвучали последние ноты. Люди, как безумные, принялись хлопать в ладоши. Кто-то крикнул:

– Ещё!

Зал дружно поддержал:

– Ещё! Ещё!

Встали, мужчины сняли шапки, снова зазвучала музыка. Кто-то запел басом. К нему присоединились другие, ресторан заполнился звуками вдохновенного, сильного хора. Все, кто там был, будто приносили клятву умереть за народ, без сожаления пожертвовать собой ради свободы. Музыка звучала трижды. Наконец народ затих.

Один человек поднялся и крикнул:

– Господа, помянем тех, кто погиб в борьбе за свободу.

Поднялся большой траурный флаг. При виде чёрного флага в душах людей поселилась печаль. Вслед за ней вспыхнула жажда отмщения. Мужской голос снова запел басом. Песню подхватили все. Зал наполнился грустной и вместе с тем полной мужества и ожесточения песней. Песня смолкла. Не успел народ успокоиться, как послышался плач. Все стали смотреть по сторонам. Вот откуда-то послышалось:

– Воды, воды!

Двое мужчин под руки вывели из зала девушку, бившуюся в рыданиях. С быстротой молнии разнеслась весть: «Её жених умер в тюрьме, объявив голодовку». Жажда мести вспыхнула с новой силой. Тут же поднялся большой красный флаг. Человек встал и предложил выбрать председателя. Выбрали. Начались выступления. Люди говорили горячо, ярко, возбудив весь зал, который теперь был похож на муравейник, в который воткнули палку.

Речи вызвали в Сагадат незнакомые ей раньше мысли и чувства. Преисполнившись возмущения и гнева, она, забыв о себе, вместе со всеми клеймила каких-то людей, какие-то органы власти. Как все вокруг, она слушала ораторов с полным доверием, проникалась их жаром и задором. Когда человек со слезами в голосе рассказывал о зверствах властей, о людях, которые терпели насилие и гибли, плакал весь зал, и она плакала вместе со всеми.

Вот снова прозвучали гневные, сильные слова, были приняты резолюции. Опять, завораживая всех, прозвучала «Марсельеза». Возбуждение людей достигло предела, когда вдруг раздалось:

– Полиция!

Этот крик, как удар молнией, отрезвил людей, которые только что верили, что старой власти пришёл конец. Оказалось, она ещё жива. Открытие это в одних породило страх, в других – злость.

Зал кричал:

– Смерть полиции!

Люди с ещё большим подъёмом запели «Марсельезу».

Людской поток устремился к выходу. Его встретили городовые, с двух сторон выстроившиеся стеной. Вот послышались крики и свист нагаек. Откуда-то выскочили конные казаки и стали избивать людей плётками. Улица наполнилась женскими воплями. Сагадат приостановилась, полная сочувствия, как вдруг на них с криками и бранью ринулись сразу несколько конных казаков. Народ побежал. Казаки, подскочив, взмахнули нагайками, но Мансур успел втолкнуть Сагадат в открытые ворота. Удар, который предназначался ей, пришёлся по воротам. Девушку, которая бежала позади Сагадат и тоже хотела юркнуть в ворота, казак вытащил и начал хлестать. Она кричала от боли. Тут из дома выскочили люди с дубинками и поленьями, собираясь отбить девушку, но казаки бросили её и принялись избивать других.

Всё, что видела Сагадат, лишь подтверждало справедливость услышанного. Возмущение её было безмерно. По дороге домой она взволнованно рассказывала Мансуру о своих впечатлениях. О Габдулле, о своих собственных проблемах она совсем забыла.

Вдруг Сагадат умолкла, издали вглядываясь при свете фонаря в мужчину, который шёл под руку с русской женщиной. Она, словно летящий на всех парах локомотив, резко остановленный тормозами, застыла на месте. Тело её начало дрожать. Не сразу поняв, в чём дело, Мансур увидел Габдуллу с женщиной, которые входили в гостиницу. Сагадат, вопросительно посмотрев на Мансура, спросила:

– Он?

Мансур, словно судья, которому предстояло приговорить к смерти семейное счастье, сделав усилие, выдавил из себя:

– Он.

Сагадат быстрыми шагами пошла вперёд, Мансур двинулся за ней.