Жаркое казанское лето. Раскалённая, наклонённая к югу Суконка, будто кусок Бразилии. В моде шляпы «сомбреро», узкие брюки с разрезом у щиколоток. Такие штаны натягивают с мылом. Они для красивых икр, как у футболистов Пеле и знаменитого Эдуарда Стрельцова, который, говорят, влюбил в себя английскую королеву. В узких брюках парень лёгким движением бёдер может выразить девушке всё…
Эй, моряк, ты слишком долго плавал,
Я тебя успела позабыть… —
на тротуаре девочка, напевая в быстром темпе, крутит на бедре обруч. Но его вращения хватает лишь на полкуплета, обруч падает. Девочка поднимает его и вновь начинает скороговоркой:
Мне теперь морской по нраву дьявол.
Его хочу…
Ну, прямо ещё!
Алюминиевый обруч со звоном пляшет на тротуаре.
Мне самому лет семь. Иду и созерцаю мир, как откровенье Божье. Под калининской горой кинотеатр «Победа». Анастасия Вертинская, вскинув руки, танцует на щите мексиканский танец. Идёт «Человек-амфибия».
Нам бы, нам бы, нам бы всем на дно.
Там бы, там бы, там бы пить вино…
А вот ковбой Рональд Рейган скачет аллюром в сторону капустных огородов на Тихомирновой. «Скоро» – «Великолепная семёрка»!
По улице Свердлова едет военный грузовик с открытым верхом. От высоких бортов машины опущены сиденья. На них сидят солдаты, кто без пилотки, кто с голым торсом. Машина скрывается за кронами деревьев – и я успеваю расслышать слова песни, которую поют солдаты:
Гоп, я чепурелла,
Гоп, я порабелла…
В незнакомой песне что-то печальное. Её поют сообща, но преобладает личное. И потому она звучит нескладно. Песня кажется немного блатной. Но она очень красивая, мужская. Наверно, ковбойская, про пистолет «парабеллум».
Отныне понятие «армия» будет связано для меня с этой картиной. Едут надёжные парни в грузовике и поют.
К их поколению у меня особое уважение. Может, потому, что они родились во время разрухи. Смотрю на классные фотографии старшей сестры, чёрно-белые, неумело проявленные. Робкие улыбки, неуклюжие овалы, тени на впалых висках… Это не то что внутренний отсвет недавней войны, отпечаток страданий нации, – а следы деформации самой сущности Homo как следствие гуманизма. Следы прикосновенья уставшего от крови Бога. То есть он, умилённый, в мыслях невест, а после в чревах и люльках ваял ночами их трогательные черты. И вот они жмутся, плечо за плечо, в куцых вельветах, ранимые, немного потерянные…
Они многое недополучили. Но приобрели нечто большее – всю палитру красок мирозданья. Более обострённое восприятие, в чём было отказано нам в силу равномерности света, сытости и тишины.
Ещё у меня осталось впечатление, что армия – это нежность.
Я тайком читал письма солдат к моим старшим сёстрам. Это схваченные резинками несколько пачек нежности.