Ночь. Окраина. Двое входят в улочку, которая ущельем врезается в серебристое взгорье. Май на исходе. С холодом ночей сошла черёмуховая кипень, и теперь в овраге сладко душит сиренью. Луна льёт белый свет на берёзы и фигуры шагающих вдоль канавы, поросшей пыльным кустарником.

– Слушай, если меня заберут на фронт, ты будешь меня ждать?

– Да кто тебя заберёт.

– Нет, если всё-таки?

– Не знаю…

– Что? Ты не знаешь, будешь ли меня ждать? Это ты, которую я!..

– Я сказала: не знаю, заберут ли тебя и будет ли вообще война.

– Нет, ты сказала: не знаю – смогу ли я тебя ждать. Я же это сразу почувствовал! Эх, ты!.. А я жизнь мечтал за тебя отдать. Я тоже тебе изменю.

С затаённой обидой шли молча, в темноте спотыкались о кочки. С местного аэродрома донёсся голос диктора, объявивший посадку на самолёт. Где-то пели… И за поворотом, на горе, они увидели свадьбу. Из распахнутых настежь окон дома били в ночь яркий свет, музыка и топот. Казалось, от пляски изба стала набекрень. В саду угадывалось платье невесты, нежно белеющее в темноте, и треугольник жениховской рубахи из-под пиджака.

Стало досадно от собственной ссоры. Горечью отдавала чужая радость…

Поднявшись по деревянной лестнице, они вышли на широкую улицу – и будто придвинулись к небу, к свету затонувшей луны. Впереди, как нашествие, вытянулось бегучее стадо фиолетовых облаков, понурых, боязливых, с отвисшими брюшками, будто гнал их пастух из древнего мифа.

Двое подошли к дому, в палисаде которого цвёл шиповник. Стояли…

Наконец, когда девушка собралась с духом, он надавил на щеколду и толкнул ворота. Девушка сняла туфли и, босая, тихо прошла во двор; тревожно оглядывая могучие стволы яблонь, набрякшие в темноте, направилась в глубь сада, к сараю…

В сарае он занавесил окно, зажёг свечу. Принёс из дома холодную баранину, огурец, хлеб. Она сидела на топчане, положив руки на колени. Свеча мигала, потрескивала. В углу колыхался тенями громадный шифоньер.

– Вот ешь. – Он поставил тарелку на столик.

Сжав ладони коленями, она пригнулась, глянула снизу умоляюще:

– Я не хочу…

Он знал одно: она ночует у него, и мир придёт сам собой. Но она была голодна, и это было очень плохо.

– Женя, поешь! – В глазах его мелькнуло отчаянье.

Она взяла огурец, баранье ребро. Косясь на танцующий шифоньер, начала есть, но тотчас остановилась: огурец хрустел… И стала жевать медленней, с молчаливой обречённостью. Губы, испачканные в бараньем жиру, блестели перламутром. Она с трудом проглотила, глянула на него…

– Искандер, пить хочется, гм…

И по этому взгляду, робкому, отдалённому, он понял вдруг, что вовсе не знает Женю. Живо представил её в чужом русском доме, где другой жених, более чуткий и заботливый. С завистью ощутил, как любят её в том доме, такую вот чистую, скромную, провинциальную и потерянную им навсегда!..

Местные колонки питали подземные ключи, и он чувствовал, как Женя была благодарна ему за эту студёную, вкусную воду, которую хвалили все приезжие. И знал, что прощён.

Майская ночь глядела в окно…

Он проснулся от щебета и света. В кровле янтарно светились пазы и паучьи норы. Стоял нестерпимый птичий гам. Ухо любы просвечивало морской раковиной, и, казалось, ей снится прибой. Яркий луч жёг на её открытом колене золотистый пушок. По бедру расходились зеленоватые вены, как ручейки. Он лодочкой положил ладонь на её колено, и ощутил крепь чашки, сверху – тепло накрывшего луча.

Женя зажмурилась и, быстро повернувшись к нему, заискрила голубыми зрачками… И вновь сомкнула слипшиеся от туши ресницы и прижалась к нему вся, как ребёнок, не помня, что скоро ей предстоит трудный путь до Базарных Матак. Путь без места в переполненном автобусе по тряской дороге за переправой. Она о чём-то задумалась, сжав его плечо хрупкими пальцами. А он представил её мать, старую колхозницу (Женю она родила в сорок пять лет), которая не чаяла дождаться из города младшей дочери-студентки, чтобы закормить её вкусненьким. И ему стало стыдно за вчерашнюю ссору.

А между тем надо было напоить её чаем перед дорогой. Он не простил бы себе, если б она позавтракала на автовокзале. Тем более очень хотелось показать матери, какая у него чудная Женя. Но он знал, что девушка ни за что не войдёт в дом из сарая…

Он натянул брюки, выглянул из-за двери и, взяв Женю за руку, повлёк в глубь сада. Там подсадил на забор; она присела на корточки, упираясь пальцами в его плечи, а потом спрыгнула в проулок.

Он вернулся в сарай, лёг…

Наконец раздался со стороны ворот стук в окно дома.

Нехотя заскрипела сенная дверь. Показалась белая косынка матери.

– Здравствуйте! Искандер дома?

– Исэнмэ, кызым!.. Малай сарайда[7], буди…

Он наблюдал в щель, как Женя прошла мимо его пожилой матери, от стыда сморщив носик и прижав кисти рук к бёдрам. Прикрыл глаза: счастье так легко досталось ему. И не надо бояться потерять его, как это было вчера.

Теперь они были уже немного другие.

Распахнув дверь в сарай, она заметила в полуобороте его плеча, упрямо посаженной головы – какую-то чужесть. И, запрокинув голову, не моргая, следила за ним, молча и холодно…

Он улыбнулся фальшиво.

– А я уезжаю… – Она вздохнула и прошла к столику, взяла спички и подожгла свечу. Дымное пламя чахло вытянулось, с треском вбирая в себя воздух, не в силах вернуть вчерашнюю ночь…

На автовокзал они приехали за полчаса до отправки. На углу здания стояли друг перед другом. Приподнимаясь на носках, Женя с улыбкой всматривалась в его лицо, будто изучала. Ему было неловко (любопытные разглядывали их), и он крутил головой… Когда объявили посадку, Женя с обидой мазнула его ладонью по щеке и поднялась в автобус. Глядела на него из окна поверх цветастых платков сельчанок, близкая и далёкая… Не дожидаясь, пока ПАЗ добежит до угла, он пошёл к выходу. Напротив, у поворота в речной порт, купил в подвальчике бутылку «Агдама» и в сквере выпил.

Вернувшись домой, улёгся в сарае. Долго лежал неподвижно.

На чердаке хранилось старое сено. Покойный отец ежегодно скашивал траву, неожиданно разросшуюся против дома, сушил; осенью покрывал ею яблоки, а после убирал наверх; и так каждый год, заменяя старую траву новой: под старость не давала покоя крестьянская жилка. Потемневшее, примятое временем, теперь хранилось сено, как память.

…«Искандер! Искандер!..» – неслось из закатной дали.

Он открыл глаза…

– Я вернулась! На дороге авария…

Женя припала к его груди, и он спросонья не понял: плачет она или смеётся. Вскочил; сжатый во сне рот распался, красный, как срез мяса:

– Какая авария?!

– ВАЗ сбил МАЗ. Дорогу закрыли, и наш автобус вернулся.

– А-а… – он опустил руку, но тотчас поднял глаза. – Постой, какой ВАЗ? Ведь это легковушка… Как «жигуль» сдвинет такую махину?

– Ну да, ну да!.. Просто я неправильно сказала, – и она отчеканила, кивая на каждом слоге: – МАЗ сбил ВАЗ! Вот!

Он поморщился…

– Слова – это не арифметика, и от их перемены меняется смысл. А короче: а-ва-ри-я!.. – заранее перебивая, она легонько толкала его в грудь, а глаза исподлобья ощупывали его лицо…

На тёмном стекле сгорали полуденные лучи, и где-то там, в поле, в красных полосах света, косил отец…

– На вокзале у тебя было такое лицо!.. Ведь ты наврал мне вчера, наврал? Ведь ты никогда не изменишь? Ты душу свою испортишь, слышишь?!.

1986