Такое бывало раз в полгода.

Пётр Жигалов, расторопный, поджарый мужик, с быстрыми, порой злющими глазками, ощутил её приступ прямо на работе. Будто обухом по голове тюкнули: всё стало вдруг чёрно-белым, зашло солнце за тучку, и засосало под ложечкой, заскулило, хоть умри!.. Работать он уже не мог.

Тоска являлась, как нашествие – закрутить, растоптать и бросить едва живого, истончённого вином и голодом на скрипучее одро в чулане. Подальше от людских глаз, в темноту, с крысиной поскребью собственной совести.

Пьянки изводили Петра до черноты. Высыхал он в корку, под распухшими глазами торчали щетина да скулы. Опохмеляться шёл к станции с передышками, шатало, насыпь уходила из-под ног. Принимал там «дозу», вторую – оживал, распрямлялся, и уж домой несло вперёд головой, успевай только переставлять ноги; или вовсе обламывало набок, как статую на арматуре, – так крепко сводило печень.

В чулане опрокидывался на топчан, мычал, скрипел зубами. Однажды прыгнул ему на грудь кот Васька, скользнул к горлу. Пётр в темноте дурашливо осклабился: какой у него славный кот – дома не жрёт, одной птицей питается. Тронул короткую шерсть, отросток длинного хвоста – крыса!.. Озноб сотряс мужика, откуда только силы взялись: в мгновенье ока вскочил, свет включил и прислонённой к стене лопатой надвое рассёк отлетевшую в угол тварь. Нюра глянула на раздвоенную тушку – едва донесла до порога блевотину.

– Давно она чуяла твою немощь, ждала… Ох, напилась бы твоей кровушки, если б уснул!..

Перепуганный Пётр вопил от страха, грозился и жену разрубить лопатой. И часто ему снился склизкий и гадкий, обволакивающий душу сон, мерещился в тёмном углу сладкий крысиный оскал и подмиг:

– Дурак ты, Петенька, любила я тебя кровно, женой твоей сделаться хотела, а ты уж меня убил…

И плакал горько Пётр над крысиной смертью.

Нюра, сухая и смуглая, красивая в свою пору женщина, замечала неладное в муже тотчас. И сникала, старела лицом, и даже нос у неё как-то печально заострялся, как у покойницы. Страха уже не испытывала, молча озлобившись, запирала вещи в шифоньере; что помельче да подороже забирала с собой к сестре на станцию, и жила там, пока не стихнет буря. Иногда лишь приходила проведать.

До обеда было ещё далеко. Пётр прошёл в избу в грязных кирзачах с загнутыми голенищами. Цепкие глазки его из-под нависших волос ощупали комнату – продать, как всегда, нечего…

Нюра чинила бельё у окна, глянула на мужа… Играла в ней какая-то внутренняя музыка во время этого заделья, а тут оборвалась, будто грохнули патефон об пол.

– Уходи!..

Она, как ждала этой команды, кинулась к шифоньеру. Но не заперла его на ключ, как рассчитывал Пётр, вздумавший на этот раз взломать замки (чем старее, тем наглее), а собрала ценное: платья, шаль пуховую, чернобурку от пальто отстегнула, – сложила всё в чемодан, повязалась платком.

– Пропадом пропади!.. – хлопнула дверью избы.

На душе стало сквернее прежнего. Тоска распирала изнутри, гулко стучала во взъерошенный затылок: деньги, деньги, деньги…

Поджечь, к чёртовой матери, пустой дом?.. Но за это денег не дают. И тут вспомнилось. На прошлой неделе ездил в город к брату. Мылись в общественной бане. Сидел там у входа мужичок, торговал вениками. Подумал ещё тогда Пётр, греясь в парилке: растёт у него на задах, белоствольная, пышная, – сколько денег!..

Пётр сжал челюсть, прищурился, мысленно ощутил мозолистой ладонью ладный изгиб топорища, тяжесть вёрткого топорика… и вышел.

Вот она стоит, подпирая постройку, звенит миллионами листочков, как мелочью, – диво в здешних пустынных местах. Ладушка. Маргарита…

В молодости Пётр прозвал берёзу Маргаритой. Именем своей первой девушки, такой же курчавоволосой и бессловесной. Не жалел он девушку, не берёг ни для себя, ни для другого. Жадно тискал и мял, как купленную, рвал ей платья. Но звёздными ночами, с соловьиными трелями, чудилась девушке другая жизнь, другой Петя – ласковый и добрый друг, хозяин. Выстроил он кондовый сруб за станцией, у речки. Живут они как голуби, и всё-то у них есть: и огород с цветами, и новый телевизор, и машинка швейная, немецкая; дитя малое – вылитый Пётр – с визгом кривит ножками по половицам.

– Господи, всё у нас будет, всё… – говорила на свидании, отстраняя жадные руки.

На секунду тот отступал: будет…

– Сядь, чуешь, как травка пахнет?..

И вновь вырывалась девушка из рук обманутого мужика…

Но потом опять приходила к старой будке у станции, как велел Пётр. Стояла, безмолвная, свесив косу, – нравился ей ловкий и стройный Пётр с юркими глазками.

Зарезало Маргариту поездом через месяц после проводов Петра на службу. Случайно. Влажной осенней ночью, когда шла, задумавшись, с работы домой. Сама не заметила, как влезла под платформу. И состав-то шёл тихо, гружённый «халвой» – известью для керамзитного завода, что стоял в низине против станции. Толкнула в плечо, затянула железная сила, и мамочки не спросив. Пахнуло в лицо тёплым маслом и влагой огромного колеса, отвалившего половину туловища, – и в бисере опрокинутой полыни увидела своё детство, юность с гаснущей памятью о Петре, и саму эту ночь, и состав, тяжко ударявший колёсами в стык, приподнимавший подгнившую шпалу с обрубком окровавленного тела…

Не знал тогда об этом Пётр. Никому не писал все три года. Чуял одно, как любит и ждёт его мать, тоже немногословная: если сын не пишет, то значит у него всё хорошо. А порченную им Маргариту Пётр решил бросить: вернётся со службы чёрным ангелом, в бескозырке, в золочёном бушлате, с широкой, как клёш, душой, – не такую кралю себе отхватит. А пришёл на родное село – и будто друга не досчитался… Погасли пуговицы на черноте бушлата, петлёй сдавили шею ленты, когда увидел в выцветших глазах матери железнодорожную насыпь с полынным откосом, красные волосы… И вспомнил вдруг неожиданный чаячий окрик там, в Северном море, вонзившийся в грудь долгой тревогой и болью.

– Что было, то было, – сказал по-моряцки, игранув желваками. – Забудь.

Решил и, кажется, забыл. А после долго в ум взять не мог, приглядывался, оглядывался на ходу во дворе, – кого, чёрт возьми, напоминает эта безобидная берёзка? Которую и ножичком мучил-ковырял, выцеживая сок далёкими вёснами, и ветки срубал с которой для шалашика?.. А глянул однажды – она, Маргарита…

Пётр сунул топорище в сапог, вскарабкался по стволу на крышу чулана. Плюнул на руки, взял топор, озлобленно крякнул и начал срубать ветки, поднимаясь по обрубышам вверх, как по лестнице. От одышки разрывало грудь, закипала лютость. Не прошло и получаса – от дерева остался один скелет с обломками белых рёбер, лишь макушка зеленела – не дотянулся Пётр.

Придавливая ногой, как животину, веники вязал тугие, хлёсткие. Посмотришь – лишний раз в баню запросишься. Набил три мешка, все три: два связанных – через плечо, один – под мышку, уволок на станцию.

К вечеру продал почти все. Остатки отдал по дешёвке банщику. Накупил водки, загородился ею в пивной. Пил, угощал горьких пьяниц с трясучими руками. Нравилось: покорно глядели в глаза, искренне сочувствовали тоске залётного мужичка, вспоминали и свою красивую жизнь. Удивлялся: сколько было в людях тепла, ума, доброты!..

Возвращался домой последним поездом, едва держась на ногах. В дороге вздумалось добавить из горлышка. Надкусил жестяную пробку, но вовремя опомнился: свалится тут же, в тамбуре. Впихнул бутылку обратно, в узкий грудной карман, горлышком вниз.

Вспомнилась Нюрка. Что это она вещи с собой прибрала? Улепетнуть вздумала, стервоза? Достать!..

Когда сошёл с поезда, моросил мелкий дождь, и Пётр шлёпал без разбора по грязи в своих кирзачах. В них же вломился в чистую избу незамужней Нюриной сестры. Обыскал весь дом, под кровать глянул – нету…

– Дома, поди, тебя ждёть… – отвечала Лизка, отвлечённо попивая чаёк перед самоваром, востроносая, глуповатая, ловко прикрыв газеткой недопитую чашку гостьи. А в кармане халата никелированный ключик от шкафа, где пряталась Нюра, щекотал, жёг сухое бедро незамужней бабёнки – чуть не проболталась.

В душе у Петра что-то тепло ворохнулось. Дома. «Ждёть»… С мягким знаком…

– Дура! – бросил и закопытил к выходу.

А придя к себе, вошёл в пустую, будто нежилую, избу. И заныла тоска с новой силой. Вынул из кармана бутылку, глянул – пустая!.. Как же?.. Вытекла водка из той малой дырочки, что надкусил!.. То-то думал по дороге: и дождь, кажись, – мелочь, а в боку и ногах мокро шибко… Вытекла, вся!.. И так Петру умереть захотелось, и чтоб скорей, скорей! С ума можно было сойти от промедления. Пётр вытянул ремень из брюк, продел его петлёй и вышел. Вскарабкался на мокрую крышу чулана, привязал конец ремня к обрубленному сучку, просунул в петлю голову. Прислушался: во всемирной слизи и хляби, будто предчувствуя труп, выла собака… Пётр оттолкнулся ногами от кровли, повис в петле… И то ли сук от дождя склизким сделался, то ли ветвь плакучая, потеряв свои кудри, горше к земле пригнулась, а может, сама Маргарита тут милость свою проявила (и об этом после думал Пётр), но скользнула сыромятина по берестовой чешуйке. И трахнулся Пётр, уже считавший себя на том свете, задом об землю так, что, казалось, печёнки оторвались и разум на место вспрыгнул.

С тех пор Петра Жигалова будто подменили. Пить бросил, ушёл в себя как в колодец. Никому не взболтнул о своём намерении удавиться. Обрубленные сучья берёзы подпилил ножовкой, закрасил охрой, чтобы гриб не пристал. Годами ходил бирюком бессловесным, постарел, ссутулился. Возвращался с работы и, не ужиная, прямиком, мимо молчаливой Нюры, шёл в чулан. Вытягивался на лежанке, в изголовье которой прибил деревянный крест без Спасителя, и слушал часами из этой могилы, как стучит, скребётся по крыше ветвями отошедшая берёза Маргарита. И видел в темноте, как проступала на лице его печать, давняя, двадцатилетняя, на девичьей крови, – как пропуск во все врата его мытарств.

1987