Ясный сентябрь пополудни. По кромке холма шагает Фёдор. Чёрная фигура его ослепительно блестит на фоне неба, будто в слюдяной обёртке. Лучи вспыхивают на плечах, отсекают ступни от коротких брючин – и Фёдор словно скользит по воздуху, хрупкий, искрящийся, точно святой.

По склону холма из разрытых недр торчат колосья дикой пшеницы, никнут к земле окаменевшими струйками. Ниже холма темнеет лес, огороженный по опушке крестами. Вот шар солнца двинулся в хвою – и толстый сук ели, красно обуглившись, отделился от ствола, но остался висеть в воздухе…

Вовсе погасло солнце… Думный бор умягчил поступь. С крёстным знаменьем руки шарахнулась за стволы нечисть – кубарем покатилась в овраг с дряблым сорочьим треском.

Деревянная ограда. Внутри – тяжко холодеет сталь, сшитая без пайки и царапин, – творение рук Фёдора. В грудь памятника, как траурный орден, ввинчена фотокарточка. Выдвинув плечо, щурится из-под чуба светлоглазый парень, крепколицый, губастый.

«Александр Фёдорович Н…

Афганистан…»

Фёдор – большеголовый, в узком свитере – сморщил крупные губы, тронул клешнями рук дверцу ограды. Опустился с краю на лавку и застыл полубоком, понурый, рука в волосах – корявой гребёнкой.

Живёт на земле, протекает жизнь…

Не шелохнутся меж пальцев волоски на голове Фёдора.

Давно он мучается неизбывной болезнью. Не спит по ночам, о еде забывает: на работе, бывало, зависнет молот в тяжёлом махе… Неотступный червь сосёт мозг его днями, ночами, путями. Не так страшен тут бог, как суть потёмочная, что байный поп.

Отойдёт Аня от цинковой гробины в переполненной людьми избе, шепнёт сипло: «Фёдор!..» – и, будто испугавшись чего, гложет руку – гасит горячее слово плачем.

Широкий и гладкий, как плаха, паяный гроб, и не пахнет в доме покойником.

Нет, не чуял тогда Фёдор, не слышал истерзанным сердцем голоса сына из гроба: папка, я здесь… прости… Не мог представить, как в той железяке, вытянувшись, лежит мёртвый Санька. Почему не было в гробу окошка? Глазка, чтоб взглянуть в последний раз на родное лицо, не отцу, так родившей в муках матери? Почему герою отказано?..

– Рядовым не положено, – хмуро отвечал тогда прапорщик, седой кореец, сопровождавший гроб.

И почему кореец? Ведь Санька – христианин!..

И ещё. Фёдор – жестянщик. С сопливых лет лазил по крышам, загибал гребни, крутил у верстака вёдра, прачки и водостоки, когда пьяный мастер в лопухах отсыпался. И глаз у Фёдора – алмаз: жестянку какую, стекло ли – без рулетки отмерит. Черкнёт глазом, как стеклорезом. И вот: Санька – ломоть, метр восемьдесят пять ростом. Если учесть, что покойник вытягивается, и если учесть, что в железном ящике лежит ещё один, деревянный гроб, поджатый с краёв баклашками, – тогда вместе получается два метра пятнадцать сантиметров. А тут всего два! Вот и вся арифметика. «Рядовым не положено»!.. И видит Фёдор, как нестарый прапорщик отводит узкие, будто с хитринкой, глаза…

А может, укоротило его по низу, там, где сапоги?.. Нет, такая дума не ложилась на сердце вовсе. Чуял Фёдор: на роду написано другое.

«Санька, сын, где ты?..»

Зачем тогда Фёдор не распаял гроб? Споили бы в стельку прапора, связали, наконец, – всё одно мука!

И тогда по ночам приходила к Фёдору страшная мысль. Чёрная, лохматая, тучей влезала в окно, обволакивала мозг, трясла поджилки… Но в другое окно, во всю ширину рамы, тёрся, глядел огромный зрачок: не суйся, Фёдор, не твоего ума дело!..

А если ошибка, если перепутали? Скрытные глаза корейца под тонким пологом век стыли как сфинксы…

Фёдор поднялся с лавки. Могила прибрана только вчера. Чистый, оплаканный дождями холмик. На следующий год взойдут цветы. Санькин цвет… Его ли? Он ли?.. Стоит у ворот в оттянутой до колен майке, сопля в носу пузырём: «Папка, ковда возмёф меня крыфу крыть?» Глянул на фото: прищуренные глаза глядели в упор, взросло… Фёдор закрыл на вертушку дверь и побрёл по мягкой тропе – сутулый, со взбитым хохлом волос.

Дома Аня приподнялась от стола, где лежали школьные фотокарточки сына, глянула искоса, скорбно… Бывало, ловил на себе её молчаливый взгляд – от порога ли, от плиты, или когда пол веником подметала. Разгибаясь, уставляла крапчатые зрачки в уборе витых седин, будто в забытьи: а, Фёдор?.. Порой вовсе глядела на мужа со злобой ворожьей, как будто скрывал сутулый молчун зловещую тайну… И тогда хотелось кричать в лицо истуканше: «не мучь, не терзай, мать! Не каменный я и не боженька! Ос-ло-бо-ни!..»

Ночью ломило виски. В глазах рябило. Аня, повернувшись лицом к стене, лежала неслышно. Стук часов наполнял комнату, сливался с ударами крови в голове. Окно чернело прямоугольниками над низкими шторками. На улице, по сентябрьской стыни, грея нутро, брехали собаки. На чердаке что-то обрушилось, остро заскребли по стропилам когти. Заверещал во дворе Жук.

Выход у Фёдора один…

Но чёрный зрак полуночи, скользя над шторами, шарил по комнате, отыскивал лежащего Фёдора – носки высоко выпирают из-под одеяла, как у покойника, – и оттуда, из окна, лилась в избу вязкая, незримая лава, подтекала под лопатки: не смей, Фёдор…

А кто сына растил-пестовал?! А ходить на могилу и мучиться, глядеть вполглаза, молиться вполдуши – смей?! И сколь же так дюжить?

Он скосил глаза. Уткнувшись в угол, Аня лежала как бездыханная – бело светился на затылке повязанный на ночь платок. Фёдор набрал воздуху и вылез из-под одеяла. Снял со стула свою одежду, в прихожей сгрёб сапоги и, прикрыв за собой в сенях дверь, оделся и обулся.

На дворе было прохладно. Яблони, вонзившие в темь кривые сучья, источали запах антоновки. Поёживаясь, Фёдор прошёл через сад в сарай, в мешке принёс инструмент. Глянул на чёрную морду Жука, с готовностью усевшегося рядом, и вновь сходил в дальнюю пристройку – за рубанком. Выбил из него нож, пустой корпус бросил на верстак. Вздохнул, ощупал в кармане спички. Жук завилял хвостом, тронулся с места с приподнятым задом… Но Фёдор оттолкнул пса и плотно прикрыл за собой калитку.

Ночь обжигала вянущий лист, кропила перхотью инея. Над садами выпирала большая луна, белая, в голубых прожилках, как бедро рожавшей женщины. Живчиками сочились звёзды. Лампочки на столбах чахли в туманном кружеве. А земля и кусты, сараи с рогатыми стрехами были черны и неподвижны. И чёрной тенью, как мрачный ратник, с лопатой через плечо понуро шагал к погосту Фёдор.

И вот она – мягкая кладбищенская хвоя, сдаёт под ногами нездешней зыбью… И Фёдор расстегнул ворот рубахи, глубже вдохнул прохладную темень. Сильно пахло подгнившей дресвой и грибами. Он отыскал ограду, положил мешок поодаль. Здесь… Душно… Вновь покрутил головой, высвобождая горло, прикрыл глаза и тотчас распахнул их: к чёрту! Перекрестился и, встав в стороне от ограды, вонзил штык лопаты в землю – хек!.. Работал мерно и уверенно, стараясь этой ровностью унять в голове спешливый звон. Земля косо уходила из-под ног. Меркнул в яме встревоженный взгляд корейца…

Он забрал вбок под ограду, но углубление в виде пещеры не получалось. Незатвердевшая земля ещё свежей могилы рушилась на руки, на черенок лопаты. Но вот хлястнуло железо о железо, Фёдор откидал остатки земли, приготовил место. Стащил сверху мешок, вынул из него инструмент. Ладонью ощупал холодный бок гроба, старательно очистил от налипшей земли. Затем взял рубаночный нож и, наискось приставив острием к гробу, коротким ударом молотка пробил цинк. Сунул в щель лезвие кровельных ножниц и, встав на колени, вырезал глубокий полукруг, отогнул в сторону. Достал из мешка сверло, зажатое в патроне, уложил его плашмя на ладони и, близоруко приблизившись, с хрустом вонзил калёный зуб в древесину, закрутил патрон. Одно за другим пунктиром обозначились отверстия поперёк доски. Отступив несколько вершков в сторону, вновь начал сверлить от стыка до стыка. Получился квадрат. Молотком выбил дощечку внутрь гроба, – дыра дохнула мраком преисподней…

Фёдор, задыхаясь, вытер о грудь руки. Потом сжался весь и, покрываясь испариной, сунул ладонь в гроб. Пальцы наткнулись на плоское вытянутое тело. Он отнял руку и, стоя на четвереньках, припал лбом к запястьям – могильный холод осушал испарину. На секунду показалось, что он потерял сознание или уснул…

Опомнившись, вновь сунул руку в отверстие, ощупал… Затем вынул из кармана перочинный нож, разложил и, сжав его обеими руками, просунул в дыру, косо продавил лезвие в тело… Мелкий афганский песок потёк на руку, налипая меж потных пальцев, белый, холодный, как стылая кровь…

«Нет Саньки…» – прохрипел Фёдор, упёрся головой в землю. Неожиданная догадка ожгла позвонки – и он, подсунувшись плечом, метнул дрожащую ладонь вдоль брезентового мешка к изголовью гроба – пусто! Металлический заусенец клещом торчал у него в щеке.

Всё. Теперь всё. Теперь надо спокойно уйти. Оторопь и страх – погибель. Тогда смейся, мажь грязью лицо, буди село, блаженный.

Он поднялся с колен. Ночь давила плечи, шелестела хвоей. Глянул из ямы вверх. Прячась за стволом, над ним стоял кореец.

– Хыть, нечисть!.. – замахнулся Фёдор. Глаза, вспыхнув гневом, взялись и косо отвалили во мрак – погасли.

– Ха-ха-ха!.. – неслось по оврагу дико.

– Тварь пучеглазая… – обиженно бормотал Фёдор в яме, старательно вытирая о грудь руки.

Он отряхнулся, вновь поднял голову: слепая ночь, хмуря еловую бровь, вглядывалась в него пустой глазницей – торопись!..

– Чёрта с два!

– Ха-ха-ха! – снова подстегнуло ведьмашьим раскатом.

– Чёрта…

Фёдор нарочно присел спиной к ночи – неторопливо собирал в мешок инструмент. Прижал к гробу отогнутый лист, взял мешок и полез наверх. Крутой подъём, как нарочно, часто подставлялся под носки сапог.

Когда заровнял яму и присыпал хвоей, на опушке уже просветлело. Не то туман, не то слабый брезг сливался с отсветом стерни в поле. Бродячие ночью стволы окрепли на своих местах. Сошлись раздвоенные кресты, разлаписто приближаясь к тропе, смыкались за спиной, где ещё копошился мрак.

Удаляясь, Фёдор чувствовал затылком сиротливый взгляд сына с фотокарточки над пустой могилой.

На обочине сорвал лопух, травленный инеем, приложил, холодный, ко лбу.

Прозёвывался рассвет. Рябое утро дрожало над инистой влагой пашни. Кривой линией прясел встречали огороды.

Фёдор беззвучно повернул кольцо ворот и, отжав его кверху, чтобы не скрипнула врезанная калитка, двинул внутрь. Однако Жук летел уже навстречу, помахивал хвостом…

– Ух ты мне, я тебе!.. – глухо пригрозил хозяин. Открыл дровяник, бросил за дверь инструмент. Вымыл руки в бочке с дождевой водой, разулся у порога, прошёл в избу и сразу ощутил, как ослаб. Ноги пронизывала мелкая дрожь. Осторожно ступая по половицам, встал у двери в горницу. Деревянная изба в три окошка… Здесь – и свадьбы, и роды, и похороны. Вот там, в углу, – Санькин гроб. В пятнистом глянце цинка, широкоплечий и длинный, с чёткими краями, гроб вдруг извилисто прошёл боками, будто вдохнул. Шмыгнули со стула два узких смеющихся глаза… Фёдор крепко утёр лоб ладонью, до боли, до тёмных пятен надавил на зрачки пальцами. Раздевался у стула, распространяя по комнате запах сырой земли и ночи.

Вытянулся на постели рядом с женой поверх одеяла; едва удерживал дрожь. Боль сердца стреляла в плечевую кость, в горле клокотало и сипело.

– Ань… – прохрипел и чуть не подавился слюной.

Тишина будто сжалась…

– Нет его там!

Кровать заскрипела тягуче…

– Саньки-то нет!.. – взвизгнул Фёдор.

– Умер он, – послышалось слабое отрицание.

– Если б… бы плен, то награды бы не прислали. В разведке он, в Пакистане! Так надо, как будто умер…

Жуткая мысль вцепилась в загривок, заколола коготками. Фёдор приподнялся, опустил ноги на пол – и колени его стали подпрыгивать. Он сжался и осел с грудным хрипом. В серой мгле мелькнуло истончённое лицо. Блестя глазами, женщина протянула к его волосам руки – и Фёдор испуганно отстранился. Глянул на портрет сына, висевший на стене. Ровно подстриженный, в доблестном нимбе берета войск ВДВ, Санька, тяжелоскулый и строгий, смотрел на отца осуждающе: эх, батя!.. Алой кровинкой блеснул ввинченный в никелированный парашютик комзначок на груди.

Фёдор поднял к глазам бедолажьи руки: синие вздутые вены извивались под кожей, как могильные черви-сосуны.

Губы обожгла разящая горечь.

– Пей! Иродовы дщери: Огнея, Трясея – прочь!.. – Аня крестила его свободной рукой, подплёвывала, заклинала. Давясь и стуча о зубы, Фёдор послушно выпил стакан водки, затем второй, – выдавило из-под кожи пот. Аня уронила его на постель и, навалившись, удерживала дрожь, пока он не уснул.

– Спи. Теперь спи. Я знала…

Утром она куда-то уходила. Когда вернулась, Фёдор сидел на кровати, молчаливый, с растрёпанной сединой. Аня быстро убрала зеркала от кровати и комода.

– Вставай, Федя, чай пить, – раздеваясь, испытующе поглядывала на мужа, – ты горло-то вчера не сжёг? Скажи что-нибудь.

Фёдор посмотрел на жену удивлённо…

– А ничего. Ладно, ладно… – сказала.

Долго пили чай. Молча.

Утром Аня ходила в соседнее село к знахарке. Шутраиха дала ей пузырёк травной настойки. Присоветовала покой и чтоб водку больше не пить и быть смирным: вечером будет читать, заговаривать.

Целый день Фёдор просидел у окна.

– Федя, – иногда окликала жена, шаря глазами. – Что-то забыла я… Капусту-то в щи сразу с мясом кладут, или как?..

– С мясом, – подумав, отвечал Фёдор.

За окном светило осеннее солнце, и был ветер. К обеду наползли тучи, просеял дождь. Быстро протекли в избу сумерки. Аня занавесила окна и включила свет. Матерчатый абажур бросил мягкий пучок света на половицу – и Фёдор вздрогнул, нездорово оскалившись.

– Посиди, я скоро, – сказала Аня, оделась и вышла.

Дорога в Петровку лежала вдоль тополиной посадки. Конец лету… Ветер пел в частых стволах, двигал по дороге листья, как мышиные стаи. Ухватившись за шаль у горла, Аня не чувствовала руки; ступни бились о колдобины сквозь хладную резину калош. Воскресенье: ни попутки, ни человечка. Влажная стынь пахоты, сон земли…

Пока собиралась Шутраиха, пока поднимались на большак, то и дело выдирая из грязи калоши Шутраихи, – стало темно. Влажный ветер гасил звёзды.

У ворот Жук с лаем бросился на незнакомку, обвешанную тряпьём. Хозяйка увела пса в сарай, заперла. Прошла в избу – вперёд глянуть на мужа.

Фёдор так же сидел на постели. Волосы взраброс, лицо, болью оскаленное. Обняв руками плечи, будто замерзал; глянул на жену.

– М-могила там… пустая, – он сглатывал и заикался. – Я пойду лягу. Чтоб не догадались. Табличка!.. Там имя моё, от…течество, у-у!.. – тосковал Фёдор, раскачиваясь, трубкой вытягивая щетинистые губы.

1988