Старый Рекс рявкнул два раза вверх хриплым басом и, успокоившись, сунулся в лаз будки. Но будто вспомнив, что облезлые бока его болезненно гноятся, вынул голову обратно и печально глянул в сторону хозяина из глубины сада.

Иван, в полушубке и валенках на босу ногу, курил после ужина на крыльце. На дворе было студёно и сумрачно. Впереди, сквозь туманец над плетнём, косо потонувшем в сугробе, слабо выступил огонёк, будто просвеченная медовая сота.

Иван вынул из кармана, помял заскорузлыми пальцами тракториста новую беломорину, невесело усмехнулся…

Курить он начал с двенадцати лет, когда появился в доме маленький Рекс. Отец, поймав однажды Ваньку с чинариком в зубах, так отодрал его по заду сыромятиной, чтобы раз и навсегда выбить из него вместе с истошным воплем табачный дух.

Глухо стонал в чулане оскорблённый мальчишка. А рядом, под лавкой, подвывал отлучённый от матери серый скулёныш Рекс. Тыкался холодным носом по углам. Пускал под себя дрожащей струйкой выпуклые лужицы и, скользя лапами по полу, твердопузо пластался на них, как пьяненький.

Иван так курить и не бросил.

А Рекс вырос и уже состарился за тринадцать прошедших зим.

Пёс худ и невзрачен. Мощный крутогрудый галоп овчарки сменила хромоногая рысца дряхлой псины, с острым частоколом торчащих позвонков. Рексу больно пролезать в конуру из-за коросты на боках. И он порой выдирает подстилку наружу и спит на ней под зимним небом, сиротливо чернея на снегу дрожащим калачиком.

Соседи советовали больную псину пристрелить.

Будто и не служила псовьей верой и правдой двору Ивана всю свою жизнь…

Хозяин вошёл в избу. Неоклеенная кухня, с побуревшими брёвнами, жёлто освещённая лампой, обдала привычным теплом и запахом щей из печи.

Жена, возившаяся над детской кроваткой в боковушке, повернула худощавое лицо.

– Гли-ка, Вань… Зашла, а она лежит вся мокрёхонькая, и хоть бы хны!..

Острая на язык Аня, когда муж трезв и семья в сборе, необычайно добра и ласкова.

– Ань, чо с Рексом делать? Холода скоро… – Иван, не проходя в избу, понуро упёрся рукой в печь.

– А? Не знаю. Не в дом же его тащить… Вдруг зараза, а тут дитё.

– Убью я его… Пристрелю.

– А? Умрёт и сам от холода.

– Не могу я… – выдавил Иван и оттолкнулся рукой от печи.

– То-то и оно, – не поняла его жена, – и на охоте, чай, зверя бить жалко.

Иван поднял на неё тяжёлые глаза, сказал только:

– Там другое дело.

Вынул из буфета початую поллитровку, налил в стакан, выпил, закусил ломтиком нарезанной колбасы, остальное сгрёб с тарелки в карман, вышел из дому.

Темнота надвигала холод. Чёрные сучья яблонь, кособоко разбредшихся по саду, подступали к сенцам, набрякли над головой. В морозном далеке, у леса, тарахтел запоздалый трактор. Иван позвал Рекса, но тот не откликался. Иван вгляделся в темноту пристальней: Рекс был рядом. Молча и неподвижно стоял в трёх шагах. Иван зажёг спичку в руке фонариком, шагнул ближе. Пёс не двигаясь глядел на него жалобно-вопросительно, глаза влажно поблёскивали.

Иван присел на корточки. В груди ощущалось приятное жжение от выпитой водки.

– Хороший ты был бы мужик, если не собачья шкура…

Рекс подошёл, преданно ткнулся грудью в колено хозяина, и они долго стояли так, глядя в стороны, как два несчастных и обречённых товарища…

Иван почувствовал, как дрожит грудь, всё тело собаки.

– На, ешь… – бросил в снег колбасные кругляши.

Пёс понюхал, хотел улечься перед лакомством, как бывало… но тотчас вскочил, едва не заскулив от боли. И лишь потом, опустил голову, нехотя чавкнул. Безобидно-печально обвисли концами вниз плюшевые уши собаки, темнел короткой шерстью беззащитный затылок…

Зайдя в дом, Иван вновь налил водки, опрокинул стакан залпом.

– Эй, парень, ты что?..

Жена, с ребёнком на руках, стояла за спиной, кивая на поллитровку.

Иван горьковато сморщился, прижал кулак ко рту.

– Кха!..

И в небольших глазах его блеснула искра презрения.

Морозы усилились в ту же ночь.

Иван пришёл с работы поздно и крепко выпивший. На двор не выходил, чтобы не видеть мучений собаки. И, раздеваясь на ночь, яростно выдёргиваясь из одежды, проклинал местного сварщика – за то, что, алкаш и бездельник, так и не сварил ему нынче обещанный котёл для бани. Теперь была бы уже выложена печурка, тепло для Рекса.

А на следующий день вновь появился в дверях, хмельной и бледный, твердил в отчаянной решительности:

– Что я, баба, что ли!.. Баба, да!.. – Оттолкнул у двери жену. Стуча и скользя по крашеному полу ледышками на подошвах валенок, прошёл в переднюю, вынес ружьё. Зарядил, достал из холодильника кусок мяса и загремел к выходу.

– Ванька!.. – крикнула жена остерегающе.

– М-молчи! Рекс!.. Ко мне!.. Рекс!.. – доносился со двора злой и требовательный голос. Морозный пар стлался по полу в распахнувшуюся от хлопка дверь.

Аня выбежала следом.

Кусок мяса, брошенный Иваном, лежал против будки нетронутым, пёс молча хоронился внутри.

– На, жри!.. В последний раз жри! Баста!.. Ага, жить хочешь, жить хочешь!.. Не-ет, хорош!.. – ярился Иван в клубах водочного пара под косым углом света, падающего из сеней. Заплетаясь в снегу валенками, зашёл сзади будки, приподнял за дно, начал трясти.

Рекс упирался передними лапами в стенки по сторонам лаза, поскуливал.

– Ванька, уйди, убийца!..

– А больную собаку заживо морозить – не убийство?!.. – горланил Иван, мотаясь на месте от возбуждения. – У ней шерсти-то нет, чтобы греца! Я лучше щас!..

Он быстро зашёл спереди и прицелился в лаз, покачиваясь.

– Ванька!..

Пьяный муж успел выстрелить. Плеснувший из ствола фосфор с грохотом осветил, посёк верхние ветки на яблоне.

Аня стояла, навалившись всем телом на Ивана, вытянутой рукой задирая вверх ствол ружья.

– Ребёнка дураком сделаешь, гад!.. – Оглушённая, кричала она что было мочи в лицо мужу. С размаху влепила такую пощёчину, что у него опять в глазах полыхнуло. И, рыдая, волоча одеревеневшие на морозе калоши, убежала в дом.

Иван бросил ружьё и побрёл ночевать к тестю – протрезвевший, ссутулившийся.

Утром торопился домой. С похмелья поташнивало, неприятно слипались от мороза ноздри. Мужик шёл, широко и уверенно размахивая руками. Снег повизгивал под валенками, просушенными заботливым тестем.

Иван знал, что делать!

Сейчас он придёт домой, во-первых, ну, попросит у Ани прощения, а потом, потом…

В колхозном гараже валяется старая печь-«буржуйка», ненужная. Её-то Иван, вместо первого рейса (он развозил удобрения в поле), отвезёт к себе, поставит в недостроенной бане, выведет прачечную трубу в окно, затопит жарко!.. Вот и Ташкент Рексу, вот и выход из положения! Как это забыл Иван свою любимую армейскую поговорку?! Безвыходных положений нет!

Забежав во двор, он начал звать собаку, но та не откликалась. Он забеспокоился…

– Рекс… Рекс!.. Ко мне, Рекс…

Будка была пуста. Суп в алюминиевой миске промёрз до дна. Рядом в снегу леденел брошенный вчера кусок мяса, в стороне – ружьё. Иван пошёл к постройкам. Пустая баня, в хрустальном наросте инея, встретила нездешней звенящей тишиной и проникающим в душу холодом. Он поспешил к дровянику, с хрустом рванул на себя примёрзшую дверь.

Рекс, худая овчарка свинцовой масти, лежал на земляном полу мордой к поленнице. Передние лапы упирались в поленья, а задние, будто в прыжке, мощно прижимали к стене вздыбленные концами полозьев дюралевые санки.

В оскаленной пасти желтели клыки, по-хищному мелкие зубы. Открытые глаза глядели в никуда – озлобленно, остекленённо. Укора в них не было. Но в этом оскале, выпуклых глазах, судорожном прогибе тела навсегда закостенела лютая злость, остервенение на страшный холод одиноко погибающего в ночи животного.

Иван вышел из сарая, крепко сжав зубы.

«Сдох как собака…» – крепился он, стараясь думать о том, что всё уже кончено. И вдруг увидел на притоптанном снегу крыльца зернистую осыпь дресвы, а выше, на поперечине двери, – глубокие следы от рвавших клыков, занозисто торчащую щепу. Иван почувствовал, что ему стало тяжело дышать, глаза влажно и тепло затуманило, а сжатую челюсть судорожно повело в сторону…

1981