«Ракета» быстро подвалила к пристани «Ключищи» и, выступив из-за неё носом большой птицы, сложила крылья – осела с притихшим урчанием. Патлатые матросы бросили сходни, и женщины-торговки в мужских пиджаках, с пустыми бидонами на коромыслах, сошли на плотный бетон дебаркадера. Тут сильно пахло рекой. Натужно скрипели брёвна креплений. Но под мостками стояла тихая вода, ограждённая пристанью, и между запертых на цепи лодок опрокинуто тонул белобрюхий лещ.

Одинокий мужчина в тёмном костюме, с дипломатом в руке последним сошёл на берег. Из-под шляпы глядели печальные глаза. Они скользнули по черте обрыва, поверх глазастых усадеб и выше – по мятому шлему церкви, блестящему на солнце султаном из креста и облака. Шурша и проваливаясь в гальчатом крошеве остроносыми ботинками, мужчина сутуло двинулся вдоль берега, выставив вперёд прямоугольник дипломата.

…А впереди шла она, в синем трико и жёлтой, осеннего цвета, панаме. Под рукой болталась корзина, внутри – прикрытый цветастым платком завтрак.

– Куда идём мы с Пятачком, большой, большой секрет! – напевала она.

«Ракета» отошла от дебаркадера и, подняв хребет, задрав оперенье, двинулась вдоль берега, – череда пущенных волн сокрушала разбитые лодки, комли, прибрежный хлам.

Он сзади глядел на обтянутые эластиком ноги и думал о сокрушающей силе слабых женщин, наивных, как дети. И вдруг стал ревновать её к прошлому…

– Ча-ча-ча!.. – Она повернула к нему ребячье лицо, и он закивал невпопад своей бородкой, как добрый дядька, хотя был младше её года на три, а может быть, и на все триста…

Они поднимались по узкой тропе вдоль реки между банями и огородами. Частые ключи, падающие в долблёные дубовые стёки из вбитых в уступы раструбов, пересекали дорогу витыми змейками и исчезали под изгородями в огородах. Улочка, идущая к заливу, поворачивала в глубь деревни. Тихая и безлюдная в этом месте, с единственным домом и лавочкой у ворот, осыпанной шелухой подсолнуха, глядела улочка окнами дома в речную даль – до самых Великих Болгар.

Вдруг в тишине раздался крик. За поворотом старик и мальчик-очкарик, судя по пёстрой одежде, – горожанин, держались обеими руками за дужки вёдер. Они стояли вполуприседи, как изготовившиеся к бою петухи. Дед, кряхтя, упирался плешью в грудь мальчугана.

– Мои вёдра, понятно! – вопил мальчик.

– Не твоё дело, – тужился старик.

И вдруг мальчик с силой рванул на себя вёдра. Ледяная вода плеснула деду на ногу, тот подскочил, теряя башмак, запрыгал как ошпаренный, ухватился обеими руками за ступню. А потом сцапал зануду, яростно огрел пятернёй по мягкому месту:

– Сказано: не брать!..

– Это тебе мама запретила тяжёлое таскать, понятно?!. – горланил побеждённый мальчик, посверкивая очками…

Обойдя у кромки воды залив, двое поднялись по травянистому склону и вышли на широкую равнину. Она уходила в небо. Поклоном ложился под ноги ковыль. Долгая тяга ветра, звеня отпущенной тетивой, несла прахи с древних полей сражений, забытую скорбь. По сизой стерне с гулким стоном тянулись распятья столбов – вдоль старой дороги, ведущей в Рим…

– Поганка, поганка. Брось! – почти не глядя, оценивала она грибы, которые он поочерёдно вынимал из полиэтиленового мешочка. Бросая взгляды на полную корзину спутницы, он с обидой думал о том, что его заставляют выбрасывать съедобные грибы из зависти. Он молча уходил к обрыву. Вынимал из поклажи железную кружку, флягу с водой, пачку газет, взятых на случай дождя, разжигал костерок. Устраивался на корточках и варил с удовольствием крепкий кофе.

Обернувшись, она каждый раз, будто впервые, удивлённо и с некоторым уразумением смотрела и на костёр – свёрнутую из газеты трубу, с которой он щелчками сбивал пепел, – и на парящую над огнём кружку…

Опомнившись, говорила:

– Ага… Ты пока понаркоманничай, а я вон там пособираю…

Усевшись у обрыва, он пил свой чудесный кофе. Под ним сквозь красные листья опрокинутого кустарника рябилась осенняя вода. А справа громоздились утёсы, и с них наброшенной овчиной свисал курчавый лес.

Подходила она, ставила корзину под берёзу и, сделав несколько глотков горячего кофе, лихо стягивала с головы панаму:

– И-эх! Хорошо-то как, Вася! – нарочно по-волжски окала и, невыспавшаяся в связи с этой поездкой, сладко потягивалась, обрывая ладонями паутинки и лучики солнца, падающие сквозь ветви.

– Знаешь, Россия – родина. А это вот – родинка!

Она показала вокруг себя руками и быстро повернула к нему умягчённое ямками лицо.

– Когда я умру, обязательно принеси на мою могилу землю из Ключищ!

Он улыбнулся. Ему всегда нравилась её речь, немногословная и значащая. Письма её были не по-женски сжаты и ёмки, и как действовало на него оброненное между скупых строк нежное слово!

Он бросил свой пиджак на траву, подхватил её на руки…

– Пусти, с парохода увидят!

Потом она стала молчаливой и строгой…

Взяв корзину, быстро пошла через поле навстречу поднявшемуся ветру. Он просил прощения, едва поспевал следом и проваливался в травянистые ямы. В лицо полетели капли дождя: сначала шальными кучками, а после хлынул ливень. Он вынул и разложил зонт, но она нарочно отстранялась от него, прибавила шагу, достала платок и расправила над головой.

У залива пошли валуны. Сквозь ливень он крикнул, что нужно держаться берега до самой пристани. Но она нарочно пошла старой дорогой, вверх по тропе, платок развевался над головой… Он с ужасом представил, как она, поскользнувшись на мокром известняке, который страшнее глины, и разбиваясь в кровь, полетит по камням до самой воды. Он крепко схватил её за плечи и направил к берегу.

Дождь сёк поросший булыжник, дробью хлестал по воде.

Она промокла до нитки. Лицо было сосредоточено и строго. Казалось, она злилась на него даже за этот ливень, жестокий и нескончаемый. И вдруг, оступившись, упала, ушиблась коленом о камень. Грибы высыпались из корзины.

– Боже, за что такое наказание!.. – рыдала она, лёжа под дождём, не в силах одолеть боль. Сердце его разрывалось от жалости и бессилия.

На «Ракету» они опоздали. Чаячий хвост её скрылся в полосах дождя. Одинокий дебаркадер качало на волнах: бедово скрипели тросы и брёвна. Косой ливень с усиливающимся шумом, будто злясь от бессилия утопить дебаркадер, вдруг отлетал в сторону и гуще молотил по воде.

В зале ожидания сидели пожилые женщины, тоже опоздавшие на рейс. Вода ручьями бежала по стеклу чистых окон.

Войдя в сухой зал, она успокоилась. Он посадил её на лавку, обернул пиджаком и прижал к груди, пытаясь согреть теплом своего тела. Вспомнив, вынул из кармана два пряника, завёрнутых в полиэтилен, протянул, но она отвернулась.

– Прогневил чем-то барышню, – тотчас заметила торговка, сидевшая в углу возле корзин. – Ишь, не хочет…

– А чо пряники!.. Конфетами надо ублажать, пряники – одно недоразумение! – заметила другая.

От этих слов углубились ямки на её щеках. А он растерянно глянул на женщин: они отнюдь не улыбались и говорили всерьёз, поглядывая без стеснения на мокрую пару.

…В зале ожидания зашумела группа студентов с рюкзаками. Мужчина в шляпе глядел сквозь мутное стекло на воду. Майский луч сиял на волне алым бликом, высекая из него грохот и разноцветье далёкого танцзала. Звуковые осколки бьющего ударника пронзали поджилки. В темноте по стене, потолку и людям плыли радужные хлопья цветомузыки. Он долго наблюдал за девушкой, танцующей у экрана. Мигающий свет отбрасывал на полотнище тень эллинского профиля и подвижной фигуры – тень, исполненную изящества Таис и энергии Клеопатры. Собравшись с духом, он подошёл к ней:

– Девушка, разрешите Вас на вечный танец…

На дебаркадере вновь захохотали студенты. Он вздрогнул и опустил глаза. Замок дипломата был испачкан в земле, и он пригнулся, не то стирая, не то втирая в него ладонью известняк. Он боялся поднять глаза: они были мокры.

1988