О, как я любил хоккей! Это сопля на щеке и ушанка набок, и на тренировку не опоздать! Можно играть в индейцев, можно в шашки. Но хоккей, это – о, кей!

Это звучный фейерверк режущих конечков. Это магнитный, с оттяжкой, пас. Это противник на пути – и бац на бедро: «У-уф!..» Растерянный вратарь…

Январь. Мороз. Мы, десять пацанов, гоняем шайбу на школьной коробке. Тренер, в чёрной шубе, насупленный, как ворон, дышит в воротник.

Мы устали. Капитан три периода орёт на команду. Ноги его еле держат, «Гаги» вихляют. Вот он едет, кричит на вратаря – и вдруг падает, бросая над головой клюшку: «Гадский папа!..»

И вновь судья, дядя – девятиклассник, в москвичке и клёшах, готовит розыгрыш (в перерыве он сбегал в разливную: на морозе остро пахнет вином). Вот он взял шайбу, медленно поднял над пятачком руку… Опущены кончики клюшек, дрожат в ожидании. А судья, мусоля окурок, дыша перегарчиком… вдруг дрыгнул коленом!..

«Отставить» – улыбнулся.

Можно вытереть сопли…

Наконец судья бросает шайбу об лёд, как копейку, и скачет вперёд коленями прочь.

А сзади уж бой!..

В центре поля вопит что есть мочи Мазай, визжит Сосика – просят паса. А Женька молчит. Он получил шайбой в зубы. Женька будет мстить. Женька забьёт гол.

И вправду хочется забить гол. Торможу у борта со снежным веерком, беру шайбу и, мотая, пошёл…

Шайба, будто резинкой привязана к клюшке: бац-бац-бац. Шайба за клюшкой, клюшка за шайбой. Навстречу чьё-то бедро! Ша-а-лишь. Ветер в ушах.

– Па-ра-зи-и-ит! – у пятачка надрывается Витька, будто его жарят. Стреляющий пас к нему. Он делает рывок, но смазал клюшкой, смазал коньком. Растянулся: «Гадство!..»

И все десятеро кидаются обратно. Хлещут по щекам верёвки ушанок, секутся флажками штаны. Враг один на один с вратарём. «Ну!..» Снесли ворота.

Хоть бы немного отдохнуть. Вот здесь, растянуться на льду…

– Кар! Кар! Кар! – Это тренер.

Тренера мы не любим. Но смотрим ему в глаза, как собачки.

Нас отобрали на первенство «Золотой шайбы».

Мы гордились.

Я помню признательную улыбку Светки. С тонкими ножками и косичками, торчащими из-под воротника шубки, она стояла за воротами противника, на утоптанном сугробе. Оттуда хорошо было видно, как я загонял в дырявую сетку гол. А играл я неплохо. Знал, что смогу и в сто раз лучше. Я чувствовал, что стану большим хоккеистом.

Тренировки начинались в сентябре. Искусственный лёд тогда был невидалью. Мы вставали в четыре утра, чтобы успеть воспользоваться диковинной коробкой «Дворца спорта» до прихода мастеров. Мои родители ворчали, отказывались будить, а будильник, как назло, сломался. Мы с Женькой гадали, как быть. Изобретали механизм. Такой, чтобы стрелка часов подрезала нитку, и груз падал мне на голову. Ничего не получалось. Тогда решили: Женька подходит к моему окну в четыре утра, орёт и стучит в стену, что есть мочи.

От его грохота вскакивал весь дом, чертыхалась в углу бабка. Но я был счастлив.

Раннее осеннее солнце золотило жёлтую штукатурку школы № 98. Было свежо. Трамваи ещё не ходили. С рюкзаками за спиной мы семенили за молчаливым тренером через пустыню города, как навьюченные верблюжата.

И вот лёд. Минутные радости в укороченных периодах. Затем приезжали мастера. Однажды знаменитый хоккеист обратил внимание на мою игру. Я бегал без каски – и моя рыжая голова мелькала по полю, как плешь великого Лефлера. Я поражал с синей линии ворота в девятку. Это тяжёлой «канадской» шайбой со свинцовой начинкой. Хоккеист сказал: «Этот чиграш поднимется, если будет пахать».

Ещё за год до подходящего возраста я играл в сборной. В детстве год разницы – это на целую голову выше, намного тяжелей и сильней.

Но словам известного хоккеиста не суждено было сбыться. Тренер увидел меня с сигаретой. До сих пор не могу простить этого ни ему, ни себе. Он издали показал мне два пальца. Я думал, что это двухминутный штраф. Но оказалось, что это перевод во вторую команду.

Я продолжал курить. От обиды. Тренер ждал, что я брошу. Но он не знал, что курить я начал раньше, чем научился держать в руках клюшку.

Девчонки, узнав, что меня вывели из сборной, сморщили носы: «Фи!» Светка бросила меня. Я изнемогал, писал трагические стихи. Но она уже встречалась с Яшкой Мунтяном, с вратарём из сборной, кудрявым и чёрным, как баран.

На тренировках наша команда сражалась с первой. Когда я шёл с шайбой на Яшку, в голове проносились стихи: «Однажды в покои вошёл я один. Неверную деву лобзал армянин». В злобе я щёлкал с середины поля в сторону ворот. Но шайба ударялась в защитников или шла выше.

Пригласи меня тренер обратно в сборную, я тотчас бросил бы курить. Но было молчание. Я забивал голы – и тренер меня ненавидел. «Сборники» подначивали меня перед ним из подхалимства: «Куряка – дохлый игрок!» Я мстил им во время игры: брал шайбу и крутил восьмёрки. Они стаей носились за мной, «печатали» к борту. Я ощущал болезненные тычки и зацепы клюшкой. К концу игры у меня на самом деле кончались силы.

По ночам я плакал.

Настало первенство республики. Наша сборная вышла в финал. Играли во «Дворце спорта». При многочисленных болельщиках. Сражались зверски. Яшка в воротах был страшен. Кривоногий крепыш, в маске из проволоки, он напоминал бультерьера в наморднике, которого привязали к калитке.

Когда он поворачивал рожу к трибуне, Светка тихо опускала ресницы – и глаза её светились ласковой негой. О, я знал цену этому взгляду! Это обещанье, это вечером прикосновение к щеке горячих, обветренных губ и нежное слово: «Милый…»

Наши выиграли. Я честно болел за них.

Но когда шёл из Дворца, стало грустно. У поворота меня обогнал автобус, набитый чемпионами. На заднем сиденье сидела Светка. Белая ладонь её, вылезшая из рукава шубки, тонкая, как ветка, лежала на плече Яшки. Обернувшись, она прищурилась, узнала меня – и лицо её стало печальным.

Меня жалели!..

Вскоре мальчишки из второй команды бросили вызов чемпионам. Они играли не хуже, но оставили команду по штрафам. Тренер с трудом согласился на матч престижа, сказав при этом: «Сопли вытирать надо было раньше».

На сугробах собралась вся школа. Вокруг хоккейной коробки стояли взрослые и дети. Трепетали флаги.

Была оттепель – и с первых минут игры все как-то выдохлись, взмокли. Подтаявший лёд давал плохое скольжение. Лезвия коньков выщипывали его, как стружку.

Первый гол забили мы. Это сделал Женька. Он великолепно щёлкал. С синей линии загнал шайбу меж щитков Яшки. От неожиданности тот подпрыгнул и упал на спину, будто меж ног залетела визжащая мышь.

Два периода сыграли всухую. Лишь в третьем счёт сравнялся. В свалке у нашего «пятачка» шайба выкатилась из-под «кучи малы» и легла в углу ворот, как потерянная копейка…

Ничейный счёт никого не устраивал. Нервничал даже тренер: хотелось победы. Но мальчишки-изгои явили слаженную игру, их связывала общая обида.

Теперь я мог выходить на поле каждую замену. Тренер в этой игре отрёкся от нас. Он кричал мне: «Где твои голы? Ты говорил, что я тебя не выпускаю. Играй же. До чёртиков!» Задыхаясь, я молча смотрел на него…

Игра становилась нервной. Мы еле дышали, торопились. А лёд словно песком посыпали, шайба каталась вяло. Оставалось минуты три до финального свистка – и тогда я вдруг почувствовал: эта игра в моих руках.

И вот свисток, розыгрыш. Летим вперёд. У борта я получаю пас, звучный, будто лопнула пластина клюшки. И пошёл. Объехал свои ворота, прошёл синюю линию, перевалился вправо – обошёл одного игрока, влево – второго. Рывок: передо мной – два защитника…

«Бросай! Бросай!» – кричит Женька, понимая, что здоровяков не обойти. На ходу вижу: первый защитник развернулся и, выставив зад, пошёл на меня. Ещё мгновенье – и я перелечу через его спину. Но я осёк, юльнул: задница прошла мимо, как баржа. Однако конёк коснулся конька, меня развернуло и мимо второго защитника теперь уже меня самого – задом понесло на ворота. Чтоб не упасть, я скрёб по льду клюшкой, не упуская между тем шайбу.

Наконец выровнялся. Яшка стоял на изготовке. Но я заметил в его глазах страх. Так получай!.. В замахе я занёс крюк до самого уха – якобы для сильнейшего щелчка в правый угол. Вратарь, как плевок, полетел туда. Но я сделал классическую паузу – и ворота пусты…

– Рыжий, бросай!

– Рыжий!..

Кричали с сугробов, с заборов, из окон школы.

У меня кружилась голова. Вот она – победа!

– Бросай, пентюх! – дребезжал в нетерпении какой-то дед от борта.

Я глянул на Яшку. Лёжа на спине, он в ужасе тянул вверх и клюшку, и ловушку, и растопыренные ноги, чтобы хоть так отбить шайбу, авось заденет… Где уж! Я сделал крючком движение, чтобы перебросить шайбу через него в ворота. И вдруг в ту секунду…

Нет, у меня не сломалась клюшка, не сбил подскочивший защитник. Все игроки были у меня за спиной и замерли, понимая, что не успеют.

Просто в ту секунду мне стало почему-то грустно. Не оттого, что я увидел за бортом испуганные глаза Светки, и не оттого, что болельщики первой сборной кричали мне: «Рыжий, морду набьём!» Я был выше их в ту минуту, сильней.

Просто стало обидно. Обидно за человечество. Я подумал, что вот так всегда побеждает жестокость. Также хладнокровно, как я, целился в Пушкина Дантес. Я думал не о соперничестве. Противник мой был повержен, мне не хотелось его добивать. Счёт был ничейный, а в моих руках был рычаг зла.

И тогда, подогнувшись, захватив шайбу крюком клюшки, я перебросил её через верхнюю сетку ворот.

Помню, как в тишине поворачивал на конечной остановке «Второй» трамвай – такое наступило вокруг недоумение.

Потом кто-то хохотнул, кто-то свистнул.

– Рыжий, позор! – закричали с сугробов.

Из открытого окна школы кто-то вываливался по пояс, как тряпичный скоморох в кукольном театре, и при этом хохотал: «У-а-ха-ха! У-а-ха-ха!»

Склонив голову, я скользил по льду. Около дверки стоял тренер. Наши глаза встретились. И он, как обычно делал, закричал мне в лицо:

– Ма-зи-ло!

В ту же минуту я вспомнил все обиды, полученные от него.

– А вы… …ло! – закричал я.

Всё было кончено! Я с силой ударил клюшкой о борт и вышел из коробки.

Я уходил навсегда, я рыдал: о, как я любил хоккей!..

1986