Раиса Корюхина получила квартиру в новом доме. Притом оставила за собой приусадебный участок на старом месте. Этим был крепко обижен Чапурин Васька, шофёр морбазы, который жался в узком дворе и намеревался с переездом соседки отрезать от её соток хоть метра три в ширину для себя.

Двор его представлял такой вид: пятачок у ворот, где едва можно было развернуться с вёдрами на коромысле, и зады с парой яблонь и дровяником над оврагом. Два островка соединялись между собой узким перешейком, сдавленным сенцами Василия и забором Раисы. Занозистой расщелиной, в которую тот бочком протискивался с охапкой дров по зиме. Это самое место и хотел расширить Василий за счёт картофельных просторов соседки, которую бог и без того наградил пятьюдесятью метрами шикарной квартиры. Но скромный аппетит Василия был невежливо ущемлён.

– Чи-о?.. – хулигански подбоченилась Раиса, худоногая и с брюшком под стёршимся до прозрачности ситцем. – Мечтал, что ли?.. Снилось?.. Во!

У Раисы получалась выразительнейшая дуля.

Начались склоки. Раиса часто наведывалась на свой участок – дораспродать остатки сломанного жилья и прочий хозяйский хлам. Васька, по несколько дней отдыхавший дома после командировок, находился тут же. Чинил что-нибудь или стругал на верстаке под окном, мелькая в щелях забора рыжим чубом и крупными веснушками на голых плечах. Неожиданно со стороны корюхинского огорода перелетал через забор старый рукомойник и, звякнув соском, падал у ног Василия.

– Ржавая харя!.. – тотчас сопутствовал окрик соседки. – Ты мне свою грязь не бросай! Своего хлама – выше …!..

Какие только оскорбления не слышал тогда краснорожий и щуплый, похожий на перечный стручок Василий, от хлёсткой, с ранних лет безотцовой бабёнки, пытавшейся всячески унизить достоинство мужичка, из существа которого и без того, как в анатомическом музее, торчало там и сям множество ахиллесовых пяток. И что только не получала в ответ от битого шоферюги она, вольная баба, прожившая до сорока лет без мужа, с одной старухой-матерью, которая замаливала за печью амурные грехи дочери и выпросила, наконец, для себя чернявую подвижную внучку со странной ностальгией по Гаграм. Вся эта нечистая ругань останется на совести злополучного забора, обвиснет хламом на его горбылях, смоется дождём и снегом.

Жена Василия в перебранках не участвовала. Молча стояла на крыльце, сложив руки на высокой груди, губы – суровой нитью. Поглядывала то на похабные жесты супруга, то на голый зад соседки, внезапно появлявшийся в щели забора. При иных словах, опуская глаза, гасила гнев в пушистых ресницах.

Не добившись ничего от Раисы, Чапурин пошёл в исполком. Но предупреждённый Корюхиной депутат не хотел его слушать. Оказалось, что Раиса – дочь погибшего фронтовика, ухаживала за его вдовой, своей матерью, и имела на участок льготы, за которые держалась зубами.

– Да мне всего метра два! – кричал Василий в приёмной. – Я в уборную по забору лазию!.. Я ж тебя выбирал!..

– А ты не ори, выбиральщик! Без твоей глупой башки меня сюда поставили!..

Такого ответа Чапурин не ожидал. В другой раз, когда не считал бы себя настолько правым, может быть, и не обратил на это внимания. Но тут, когда прижали, обокрали, откровенно сказать в глаза такое!..

Василий шёл по аллее исполкомовского сада. На душе было скверно и тревожно. Повсюду на земле лежал багровый отсвет, густел в зелени сада, болезненно отражался в лицах прохожих. Грязные облака, смазанные по низу сукровицей, неслись клочками вселенской бури.

Чапурин сам был нечист на руку. Шоферюга, он вёз домой всё, что лежало на дороге и около. Делал левые рейсы в пользу населения за червонцы и четвертаки. Он не принадлежал к числу тех людей, которые изучали законы лишь для собственной необходимости, воруя, знали и отстаивали свои права до кровавых ногтей. Но чувство справедливости у него было особенно острым, до щепетильности. И вот такая наглость депутата! Дармоеды!.. Им даже лень врать людям, что они – ставленники народа!

Василий всегда искал удовлетворения чувству собственной правоты. Даже тогда, когда патруль ГАИ останавливал его в пути, чтобы проверить на алкоголь (у него всегда была подозрительно красная физия), и, убедившись в его трезвости, разочарованно возвращался на свой пятачок, Василий глядел ему вслед из кабины глазами ехидного червя, вылезшего из нутра: на-ка, выкуси!..

Итак, Раиса стояла за свой участок грудью и не уступала ни пяди. Василий особенно остро почувствовал тесноту и обиду, когда привёз торф для своих яблонь. Таскал тяжёлые ведра на зады. Продираясь между неструганными досками, занозил локти и плечи. Настя тогда готовила обед на кухне, зная о его муках. Через некоторое время она вышла на крыльцо, дождалась мужа, качавшегося под коромыслом от тяжести вёдер, бросила:

– Чего трёшься, как чесоточный?!.. Возьми гвоздодёр да лузгай!

Василий даже вздрогнул, ощутив, сколько ненависти таилось в прикрытых глазах супруги. Он молча прошёл мимо неё, вывалил торф под яблоню и скрылся в сарае. Вышел оттуда с гвоздодёром, остановился у конца забора, где торчал рваной толью туалет Корюхиных, подумал, прошёл ближе к сенцам. И просунув конец гвоздодёра в щель, натужно крякнул – сухая доска с треском отскочила на землю. Так он вылущил ползабора. Запыхавшись, с каплями пота на красной груди, сел на порог, закурил. Глянул на содеянное – и в душе засвербило… Он принёс лопату и начал рыть ямы подальше от прохода. Установил столбы, поперечины, набил на них шпунтованные доски. Не пожалел: лишь бы смазать предстоящий скандал. Новый забор, выступая полумесяцем внутрь огорода, открывал широкий, метра в три, проход. Стоял крепко, с какой-то нагловатой пузатостью, лицевой стороной к соседке: поперечины и неотёсанные столбы остались на стороне Василия. Плевать… Завтра придёт Раиса… Настя?.. Василий с ненавистью глянул на дверь: нарочно затеет стирку, скрывшись на кухне, будто не её дело.

На другой день Чапурина отправили в срочную командировку. Вернувшись через неделю, он обнаружил забор передвинутым на старое место. Он был сколочен кое-как, концы незагнутых гвоздей торчали из поперечин, как жала.

Василий прошёл в избу. Настя строчила у окна на швейной машинке… И заработала ещё быстрей, молча и сосредоточенно, с норовистой раскачкой толстой спины, разрезанной под халатом тугим лифчиком.

– Шо!.. – выдохнул Василий на украинский манер, хрипло захлебнувшись, и вышел вон. В сенях из холодильника вынул бутылку вина и, откупорив её зубами, опрокинул горлышком в рот – острый кадык, уродливо выдвинувшись, с бульканьем заходил по горлу, как зоб ящера. Краем глаза он заметил в открытом холодильнике пачку дрожжей. Василий схватил холодную пачку и, бросив бутылку, поспешил на зады.

Овраг, а скорее помойка, тянувшаяся на задах, была на всю улицу общая. Обойдя туалет Раисы по куче мусора, он вошёл в его распахнутую дверь. Потоптался, закрылся на крючок, распечатал дрожжи и бросил в дыру. Прислонённой в углу палкой утопил их глубже. Выйдя на волю, поднял голову: солнце обещало жару…

Сдав груз на базе, Василий рикошетом полетел в новую командировку по причине нехватки людей в летнее время отпусков.

К вечеру из туалета Раисы пошёл девятый вал. Пенистая вонючая масса затопила округу. Шипя и пузырясь, пробиралась через щели даже во двор к Василию; огромным динозавром испускала дух в овраге. Прибыл участковый милиционер. На виду у народа молча и глубокомысленно водил подбородком. Осторожно ступая начищенными сапогами, заглядывал в овраг, что-то записывал на планшетке. К счастью Василия, никто из соседей не видел, что он побывал дома. Настя была вне подозрения как не участвовавшая в скандалах. Участковый обещал разобраться, на том дело и замяли.

Однажды в командировке Василию попалась в руки газета «Перестройка, гласность, ускорение», где говорилось о новых правилах выборов. Прочитав статью в кабине, Василий сразу обмяк, бросил руки на баранку. В треснувшем зеркальце, установленном на панели, косо ходил его желтозубый оскал. «Теперь ты у меня поорёшь, теперь я тебя выберу!..» – шептал он, откинувшись на сиденье. Особенно ему понравилась фраза «добиться кворума» – хорошая фраза, наверное, о правах человека. Он вылез из кабины, обойдя машину, прошёл к воротам оптовой базы. Два грузчика в жёлтых жилетах курили на лавочке под стендом.

– Гляди, мужики… – сказал Василий, протягивая газету. – Про выборы пишут, хотят как в Америке…

– А? – поморщился один, широкоплечий, с красной тугой шеей, глянув на него, как на ребёнка. – Ты бы лучше сказал, что водяра дешевле стала!

– А чо, всё так же и остаётся… – заверил другой, весёлый и долговязый, с круглыми щёчками под карими глазами, похожий на казаха. – Дело прошлое: никогда на выборы не ходил. Студентки сами с красным ящиком приходили.

В полдень Василий гнал машину в свой город. Ярко светило июньское солнце. Фургон мчался среди жемчужных колосьев ранней пшеницы. Вылетая из посадок, рвал тёплый воздух. Частые зубчики шин звучно покусывали нагретый асфальт. В оврагах, в дымной листве, густели оранжевые солнечные топи, будто кипела расплавленная руда.

Василий въезжал на улицу, неширокую, извилистую, с палисадами и поленницами дров. Издали заметил у своих ворот железные бочки. Четыре штуки. Пустые, предназначенные для поливки огорода. Ясно, привезла Корюхина. Сложила так, чтобы он не смог с ходу развернуться и поставить машину у ворот, как обычно делал после долгих рейсов.

Василий сбавил газ. Машина мягко покачивалась на взгорках высоким серебристым коробом, сеяла с колёс густую пыль. Отпуская педаль, Василий почувствовал, как закололи, покрываясь испариной, пальцы ног, обутых в плетёнки. Под клёном на лавочке сидели старухи. И Василий медленным кивком поздоровался с ними, не поворачивая головы. Он развернул машину, поставил её задом к воротам Корюхиной, высунулся из кабины.

Вышла из ворот Настя с хозяйственной сумкой в руке, глянула на мужа исподлобья. Старушки тоже повернули головы в его сторону, притихнув и насторожившись. От колонки быстро ступала под тяжестью вёдер крашеная молодуха, распинывая коленями полы длинного халата. Шёл прохожий в шляпе. Народу было достаточно.

– Гляди: гласность!.. – крикнул Василий и, опустив на рычаг жилистую руку, коротко напряг мышцы – шестерёнка в коробке передач нервно скрежетнула, встала на задний ход. Василий давил на газ и чувствовал, как ступня становилась мокрой. Машина толчками подалась назад: затрещали доски, сухо лопались у основания утрамбованные столбы. Забор рухнул на землю. Машина дёргалась, наезжая на этот барьер, и шины, поворачиваясь вхолостую, выбрасывали из-под себя измочаленный дёрн и срываемую зубьями щепу. Наконец ЗИЛ взвыл и быстро въехал на проседающий с хрустом щит, рванул внутрь огорода…

В первый раз Василий оглядывал чужую усадьбу изнутри. Широкая картофельная площадь, аккуратные грядки и выемки под огурцы, незасаженная лужайка вдоль забора. Запертый туалет жался к двору Чапуриных.

На улице у пролома стояла жена. Выстроившись в ряд, заглядывали в огород бабки; приложив к глазам ладони, щурились на блестящие стёкла кабины, жалкие и ничтожные…

– Гляди! – крикнул Василий старухам, которые тотчас подались прочь от зубастой бреши. И не спеша, чтобы не свалить машину в овраг, зацепил углом фургона, столкнул уборную на помойный скат.

Заглушив двигатель, Василий вышел из кабины, устало опустился на корточки, потом опрокинулся навзничь на мягкие горки окученного картофеля. Звонко трещали кузнечики. Брошенный кот Корюхиных, разевая красную пасть, кусал на бугре лечебную травку, дёргал мордочкой. Высоко в небе частыми пёрышками распадалось облако от реактивного самолёта. На душе у Василия стало легко и просторно. Он зажмурился, в глазах защипало от усталости и солёного пота.

1987