У тебя был приятель Володя. Мастер из автосервиса. С виду богатырь. Мягкий, хороший мужик. Ты часто ремонтировал у него старую машину. А купив новую, перестал туда ездить.

И вот как-то шагаешь по железнодорожной станции в суете людей. Идёшь – задумался, слышишь:

– Альберт!

Поворачиваешься – знакомый вроде человек.

– Привет! – жмёшь его руку и шагаешь дальше.

– Альберт! – снова окрикивают тебя.

Чувствуешь щекой взгляд в упор. Останавливаешься, смотришь на человека и, наконец, узнаёшь в нём своего Володю.

– Ты что идёшь – не видишь? – говорит он с обидой в голосе, пристраиваясь рядом.

Тебе становится неудобно, ведь ты лебезил перед ним прежде, когда нужно было, а тут прошёл как сквозь стену.

– Ты разве здесь живёшь? – удивляешься, чтобы как-то оправдаться. Как будто, если б он жил около автосервиса, то узнал бы его сразу.

– Ну, здесь, – говорит он, ещё не уняв до конца обиду.

– Не ожидал тебя увидеть на станции. Честно! Как здоровье? – спрашиваешь.

Он будто ждал этого вопроса. Лицо его меняет обиженное выражение на доверительное.

– Да, вот тут, – он показывает на живот, – врачи что-то напортачили.

– Что такое?

– Та!.. – Обрывает он, давая понять, что даже вниманием не хочет удостаивать этих коновалов.

Он ждал именно вопрос о здоровье, чтобы выдохнуть это презрительное: «Та!..»

Вы молча шагаете в сторону перрона. Вдали вскрикивает, как птица, скоростной «Сапсан»…

Через месяц приезжаешь в автосервис сменить масло, спрашиваешь Володю.

Охранник идёт вызывать.

Вскоре открывается дверь в комнату приёмов. И показывается из окошечка голова вошедшего, узкая, как ущербный месяц, плешивая.

– А где Володя? – морщишься ты.

– Я – Володя, – отвечает человек.

– Нет, тот Володя. Мастер!

– Я – мастер! – сообщает человек. И в знак подтверждения, как новый хозяин, начинает поправлять на подоконнике привязанную ниткой ручку.

– А тот?

– Нет его!

– Уволился?.. – ты теряешься, предчувствуя недоброе.

Прибирая на столе бумаги, новый мастер произносит уже не столь неприязненно:

– Ушёл он.

Ты глубоко задел самолюбие Володи.

Зная наверняка свой диагноз, как все онкобольные, Володя сильно переживал. Ему не верилось, что скоро его не будет на земле, что он превратится в прах. И его очень возмутило, что ты его не узнал, прошёл мимо. Это был – знак. Люди, которым жить дальше и топтать эти пыльные одуванчики на обочине, – они его уже не замечают, не видят. Будто он уже тень.

И тогда он с упрёком кричит:

– Альберт!

Жизнь в нём ещё сильна, он вышел из мгновенного тумана мнительности, и даёт понять, что он ещё есть!

Иногда и тебе кажется, что ты давно не живёшь на свете. И лишь дух твой порождает и поддерживает ауру возле тебя, сотворяет людей…

Когда-то в другой жизни, в другом городе, ты думал: живёшь – будто идёшь через поле, а на нём могилы товарищей. И у каждого своя судьба, и в той судьбе отпечатался ты, далёкий. Себе понятный, но через глаза других неузнаваемый. Как если увидеть себя в первый раз на видео, где ты совсем иной, чем думал. Но ты есть ты. Ты – с мелочами, деталями, которые строят твою жизнь-повесть, вводят в дом забытых людей и красивых женщин, собирают, как в конструкторе, по частям твоё детство, первые минуты сознания…

Если немного отмотать обратно, то дома этого нет, на его месте огород с кустами помидоров…

Однажды, выдрав помидорную ботву, ты станешь рыть здесь фундамент под пристройку. Начало девяностых, ни материала, ни денег. Ты вынужден много работать. С утра строишь, днём правишь тексты, свои и чужие, вместо перекуров маринуешь во дворе помидоры, вечером бежишь на свидание, ночью опять пишешь и строишь. Материал старый, каждую доску нужно тесать топором, стругать рубанком. Ближе к рассвету, измождённый, поднимаешь глаза, окидываешь объём работ, и не веришь в их завершение.

Но все жё строение вырастет.

Не пристройка, а целый дом. С двумя комнатами, с балконом в сад.

И сосед, как-то зайдя на чай, осмотрит потолок, стены и, глотнув из пиалы, отметит: а всё же ты его построил!

– Да-а… – подтвердишь ты. – Но больше не смогу.

– Нет, не сможешь, – скажет сосед.

После чая вы пойдёте за ворота, станете смотреть на дорогу. Вдоль старой родной улицы, на которой вам окно в окно пришлось прожить почти до сорока.

– Здесь и умереть придётся, – вздохнёт кто-то из вас.

– А где же ещё? – согласится другой.

– Вон туда, наверное, вынесут и поставят.

– Не. Катафалк должен ждать подалее – для порядку. Ведь надо, чтоб ты простился с улицей.

– Я?..

– А как же? Последний путь!

– Це-це-це! И ведь, правда, понесут по этой улице. Где в войну играл, мяч пинал. А?

Говорящий смотрит чуть влажными глазами.

Слушающий, увы, всего этого отменить не может.

И вы опять глядите на дорогу. Глядите со скорбной печалью, как два старых еврея.

– Из чужих ворот не выносят, – скажет один.

– Провожает жена – через свои, – согласится другой.

Пройдёт время, пойдёт новая спираль. Ты упадёшь в её кольцо, как в ячейку пацанской рогатки, и – цвинк! – полетишь, как голыш, куда судьба покажет, аж до самой Москвы. Ни от чего не зарекайся. Ни от тюрьмы, ни от больших денег. Всё может дать жизнь!

И купишь ты землю в дорогих подмосковных торфяниках. И снова начнёшь строить дом.

Лопату в руки ты взял ещё осенью. И первая яма в торфянике приводит в отчаянье. Одышка, хруст в пояснице и боль, и нет сил сбить с лопаты полпуда налипшей смеси серой глины и мокрого торфа, которые летом превращаются в камень. Ведь ты уже не молод. И размяк в съёмной квартире от безделья.

Но кто строил, тот знает – день ото дня, от лопаты к лопате мышцы крепнут, начинают «думать» – сокращаться минимально при том же объёме работ. Как сказал один культурист, мышцы хитрят, ты качаешь их, а они не растут. Мышцы делают это же упражнение с наименьшей тратой сил, и не хотят принимать, как прежде, тупо по-крестьянски заданную тобой нагрузку.

Тебе же этот закон сохранения сил шёл на пользу.

Старинная мудрость гласит: поставь сперва баню, живя в ней, быстро построишь дом.

Баня готова. Переселяешься в неё с подругой, как Максим Горький, который два года жил в бане с женщиной.

Красота! Вышел – и перед тобой рабочее место. Не надо из Москвы ехать, часами торчать в пробках. Пока доберёшься, устанешь, надо отдохнуть и подкрепиться. Когда же строить? Велик умом старинный человек!

Ты выкопал траншеи, залил фундамент. Вот уже с мужиками, кряхтя и жилясь, тянешь канатами наверх тяжёлое, насыщенное дождями, склизкое бревно, устанавливаешь на косматую паклю, – готов венец!

Готов второй, третий!.. Двенадцатый!

Ударяют морозы. Но ты с утра до темна на строительстве. Набиваешь паклю. День, два… неделю. В старину рубили бревно топором, одно к другому. Ныне элетропилой выбирают в бревне лишь треугольник, и потому пакля уходит, как в прорву. И прорву не насытить. Особенно, когда не знаешь, что пакля поднимает дом…

На очереди черновой потолок и пол; строишь сени.

Теперь помощников нет. Работа идёт порой с отчаяньем. Заледенелая кривая доска-тридцатка весьма тяжела. Её нужно прибить к потолку.

Крепишь на верхнем венце скобу, на неё кладёшь конец доски. Стоя посреди избы на пьедестале, середину доски поднимаешь хребтом, загривком приживаешь её к матице. И, глядя вверх из-под шапки, пуча глаза, как рак, начинаешь подбивать тяжёлым кровельным молотком по шляпке гвоздя. Гвоздь мощный, нарочно со ржавчинкой, дабы не вытянуло его из бревна тяжестью доски. От усиленных ударов молота отдаёт в голове, а задняя часть доски качается за спиной, как хвост рептилии.

Тебе нужно готовить пищу, топить печь, таскать из колодца и греть воду для вечерних процедур. «Шестёрка» в крещенские морозы сломалась и окоченела. В том же тяжёлом тулупе, ватных штанах и валенках на резиновой подошве плетёшься на станцию – встречать подругу. Однажды при звёздном небе пал от усталости на колени. Вовсе лёг – так стало хорошо. Как в гамаке качало…

Но вот готова обрешётка на крыше.

Торчащие концы досок ты срезал циркуляркой. Крыша крутая, канадская. Слезал на заднице, как по ступеням, тяжёлую циркулярку держал на бедре. Доски льдистые, припорошены снегом. Вдруг поскользнулся, судорожно сжал руку. Взвизгнула мощностями ГРЭС пила, стала зубьями искать в воздухе…

Пот тебя прошиб. Ты смотрел, онемев, как у главной артерии на бедре останавливается диск – голодно стонут стальные, с алмазным напылением, зубья…

– Ба, так и нашла бы тебя на крыше, – говорит подруга, вернувшись с работы.

– Так и нашла бы, – соглашаешься ты.

В субботу выходит из бани. Кругом искрится снег. Высокие ели, безлюдье.

– А за сколько этот дом продать можно? – щурится от солнца.

Хмурый взгляд из-под бровей заставляет её поправиться:

– Ну, чтоб на эти деньги квартиру в Москве купить…

До лета дом построен. Остались внутренние работы. Фронтоны и сени обшиты вагонкой. Сайдинг – не то. Сайдингом отделаны все пакгаузы и ларьки под Москвой. Да ещё древние склады на вокзалах, где нужно спрятать неказистые советские, а то и царских времён кирпичи.

А вагонка – это живые узоры природы. На каждой доске срез онемевших жил. Присмотришься – увидишь судьбу древа, глянешь зорче – увидишь лес. А если добавить доскам колориту? По старинке пропитываешь их горячим автомобильным маслом. Стоишь на козырьке мансарды, на гофрированной оцинковке. Холод сменила жара. В пекле кипячёное масло растворено до самых атомов, липнет, порхая, к голому телу, течёт с фронтона под босые ноги.

Тебе кажется, что ты едешь. Да, тихонечко едешь.

Спиной к краю козырька.

Экзотично, как иллюзионист на сцене.

От фронтона ты уже отчалил. Кругом воздух! Схватиться не за что.

А за спиной – залитая бетоном площадка!

Крепка, как сталь. Ты сам вязал арматуру почаще и заливал погуще, чтоб не выпер влажный, пойменный торфяник в лютые морозы. Пробовал на прочность – колол дрова, бил с размаха обухом топора с насаженным поленом, – ни щербинки!

Оборачиваться нельзя. Голова – вещь тяжёлая. Потеряешь равновесие, станцуешь лезгинку, ступни выбросит, как на трамплине.

Ах, как неуютно ударяться костями о бетон, когда ты в одних плавках! Да ещё намасленный! Сердцу мягче падать, когда ты в штанах, хотя бы в бумажных.

Хотя тело тут ни при чём. Бьётся голова. Как при ударе оголовок плети. Даже кот, хвалёный акробат, падая с этажа, плющит об асфальт мозг.

Глаз твой стал во сто крат зорче. Замечает на гофре гвоздь. Шляпка небольшая, от дождей рыжая, притаилась, как клоп.

Ты помнишь, как эти гвозди подбирал – чтобы поменьше, чтобы не травмировать гофру, чтобы дождь не потёк.

Ах, если бы шляпка была побольше!

Однако и эта не безнадёжна.

Медленно, очень медленно сгибаешь колени. Садишься. Ногтем цепляешь оголовок гвоздя. Уф-ф…

Нужно найти ещё один гвоздь. Вон он, в стороне. Тянешься, цепляешь. И опять нужно сказать: у-у-ф. Оно необходимо. Это выдох, успокоение. Торопиться не нужно.

Постепенно напрягаешь руки – и ступни послушно скользят вверх, к лазу….

– Ба-а! Тут же бетон! – говорит подруга, выйдя в субботу с чашкой ко двору. – Ты бы костей не собрал!

Для пробы она плеснула на бетон чаю, тронула короткой ножкой.

Потом сощурилась, глядя вверх.

– Красиво! Доски, как медовые. Надо его сфотографировать и выставить в интернете. Сколько дадут?

Она не сразу замечает гнев во взоре сожителя.

– Ну я ведь только цену узнать, – оправдывается. – Насколько мы богаты. Могу ли я иметь такую же квартиру, как у этих противных москвичек…

Дом ты любишь, каждую дощечку вылизываешь, ибо для себя. Чтобы жить тут. Летом сидеть в огороде. А зимними вечерами топить печь и читать хорошую книгу на диване. Стёкла ты нарезал, закрепил на силиконе, чтоб не дуло; электричество развёл по комнатам; оборудовал септик и отвод; водоснабжение проходит под землёй – из колодца идёт на чердак, в утеплённую ёмкость, которая подогревается теплом из дома и никогда не замёрзнет.

Мансарда утеплена и отделана следующей зимой, пропитана – чисто янтарная комната! Освещается через большое, во всю стену, окно, повёрнутое к югу, к солнцу.

Когда обшил потолок, остался торчать кончик доски у окна. На конце её – сучок, второпях не срезал: ручной пилой не взять. На болгарку крепишь небольшую циркулярку. Казалось бы, ничего страшного. Подходишь, задираешь голову, включаешь и подводишь круг – удар о сук, и ты моргнуть не успел…

Циркулярка уже грызла пол!

А как ты умудрился отвести лоб, в середину которого летели крутящиеся зубья – знает лишь сам Бог.

– Ба, как раз недавно по телевизору показывали. Мужик болгаркой себе грудь раскроил, – говорит подруга, проходя в мансарду. – До самого сердца! Пилил яблоню, попал по сучку.

Она осматривает комнату, касается длинными, как стальные ученические перья, ногтями.

– Красиво! Как в янтарной шкатулке.

Проходит к окну, смотрит в облетевший лес; голос её меняется, становится важным, рассудительным:

– Конечно, загород, воздух… Но ведь это деревня. И жить тут рискованно. Ты постоянно чуть не умираешь. В московской квартире жить, конечно, надёжней…

Тут она осекается. И, боясь обернуться, складывает на груди руки, стоически выдерживает твой монолог.

– Дура набитая! – кричишь ты, таращясь на её полную, в складках, шею с подстриженными, уже седыми волосами. – Ты ещё недавно на вокзалах ночевала! Снимала комнаты. У тебя не было угла, чтобы разговаривать вслух, обнять мужа! У тебя не было хотя бы одной стены, чтобы прислониться. Клочка земли, чтобы выехать и посидеть на ней, как на своей собственности…

Тебе обидно, ты строил дом тяжело. Изгибаясь в три погибели. Избежав три погибели.

Но подруги уже давно нет в комнате. Будто её и не было.

Ты о чём-то бормочешь, сучишь пальцами край пиджака, как старик с болезнью Паркинсона. Смотришь в зеркало на стене и не узнаёшь себя…

Может, ты давно уже умер?

Тогда – на крыше истёк кровью? Или на бетонной площадке, когда твоя голова раскололась, как брошенный с балкона арбуз?

А может, ты погиб ещё раньше?

Там, на железнодорожной станции, где летают «Сапсаны» и уносят людей?

И, возможно, Володя окрикивал тебя не с того, а с белого света? Хотел вернуть, когда ты уже уходил?

24 января, 2014