Это была удивительная семья: всего двое — муж и жена. И, как говаривал муж, может, это и к лучшему, свободнее в передвижениях по грешной земле. А им приходилось передвигаться много и нелегко. Он работал в спортивной газете, однако не в качестве тех репортеров, что мотаются по стадионам, освещая соревнования, восхваляя одних и порицая других, — впрочем, с большой осторожностью, чтобы не причинить нравственной травмы спортсмену и не повлиять тем самым на его результаты. Об этом, предостерегая, шли в редакцию письма болельщиков, тренеров, да и самих атлетов, когда репортер позволял себе вольность в оценках. Нет, мой герой был газетчиком рангом повыше, ему доверяли суммарные обзоры о спорте вообще и роли спорта в нравственном климате общества. В тех же случаях, когда моему герою (будем звать его Васей, хотя ему сильно под пятьдесят) надоедали такие обзоры, его бросали на фельетоны. Вот уж тут приходилось поездить! Он писал фельетоны звонко и весело, с радостным вдохновением, несоизмеримым с тем, что осеняло его при работе над обобщениями.

Но — странное дело! — хотя заметки о матчах считались в редакции ниже его газетных возможностей, он сам от себя ходил на все футбольные битвы и сам для себя писал отчеты о них. Все это никогда не печаталось. И в платяном семейном шкафу, внизу, рядом с обувью, лежали свертки с отчетами о футбольных боях, давно отгремевших, забытых, стертых матчами других поколений.

Кроме того, Вася писал спортивный роман. Сюжет был прост — Вася всегда говорил, что сюжет обязан быть простым и спокойным, — о парне из дальних мест, на которого обратил внимание тренер, потом у этого тренера перехватил его другой тренер, потом третий, и парень попал в Москву в руки четвертого. Тот сделал из него знаменитость, парень прославился, и теперь в творческих муках Вася решал, как поступить с ним дальше. Казалось, не совсем ловко кончать роман сверканием славы — тут нет ни проблем, ни драмы. Однако, с другой стороны, как быть? Что делать с героем, который прославился на весь мир? И Вася томился и маялся и вовсе измаялся бы, если бы не жена его Зина, ее лучезарный нрав и легкая душа.

Зина была весела, энергична, не очень красива, но в полной мере мила. Работала она замзавотделом снабжения огромного завода. Этот завод был известен каждому, его знала и уважала страна. Однако и здесь случались неполадки, притом не легкие. В значительной мере они были связаны с делами снабжения и, значит, касались замзава Зины — ответственной за планомерный поток сырья, строительных материалов и запчастей.

Подводили смежники. Душили недопоставки. Подрывали нехватки того, что давным-давно должно было находиться на заводских складах. И вот тогда выбивать все это недопроизведенное, невысланное или недопоставленное приходилось Зине. Где только она не побывала за эти годы! Заводы, пакгаузы, конторы, причалы. Ночевки в гостиницах всех рангов и уровней: от люксов, снимаемых на четверых, до номеров, куда за нехваткой коек забрасывали и мужчин и женщин гуртами, отарами. Езда в буранах, по непролазу. Шум, давка, столовки, толпы дорожных, вспотевших, чемоданных людей, болтавших, молчавших, хохочущих, горевавших, восторженных, проклинавших, рассказывавших свою жизнь и уходивших, махнув рукой, так и не досказав. Она научилась есть на лету, спать где прихватит ночь, куда прибьет судьба, сопрягаться в пути, неожиданно для себя, с чужими свадьбами и поминками, не чураться веселых компаний, когда того требовали дела. Научилась ругаться. Поначалу бранилась застенчиво, как-то уж слишком по-женски, хотя и произносила при этом все нужные слова. Потом окрепла, приобрела уверенность, убежденность и стала ругаться как подобает, как отстоялось веками, привнося варианты, неожиданные даже для грузчиков, взваливавших ящики на платформы грузовиков. И все же в этом потоке непотребных, скандальных слов было что-то приятное, женское, заставлявшее тех, на кого он обрушивался, улыбаться и бормотать:

— Вот это бабец! Эта не пропадет!

И, представьте, она доставала заводу все самое нужное, трудное, недоставаемое, преодолевала самое неповоротливое, угрюмое, самое желчное и недружелюбное. Кокетством и бранью — могучая смесь, всесильная на земле. И возвращалась с триумфом к себе на родной завод, в свой дом, в свой уют, к своему Васе, который с восторгом встречал ее, приготовив обед.

Они обедали и целовались, смотрели телек и целовались, читали вслух книжки и целовались и отправлялись спать на розовых простынях, по случаю купленных Зиночкой где-то в Сибири. И тут уж целовались вовсю, потому что такой исход странствий, поземок, томительных ожиданий в приемных, брани, погрузок и выбиваний был доступным, законным и венчал собою все.

Как чудесно проводили они дни, а порой и недели, когда Зина стояла на якоре, свободная от поездок, потому что в делах снабжения царил покой. Они ходили в театры, смотрели кино, спорили о писателях и актерах и даже вместе ездили на рыбалку в моторной лодке, одолженной у приятеля, чья многодетность влекла его к хлопотам о молочной кухне и прочим мелким, даже ничтожным житейским делам, лишая счастья видеть задергавшийся на ясной глади реки поплавок. Их супружеское согласие было так наглядно, что даже кумушки во дворе не спорили, что Вася — невиданный муж, а Зиночка — легкая душа.

Но вот кончался покой, и опять гудел телефон, и подписывалась командировка, опять возникал потрепанный чемодан — верный друг, вечный странник, и Зиночка, обув валенки или специально сшитые для дальних дорог тяжелые, стойкие, не подвластные оказиям сапоги, отправлялась в путь. И сразу же за порогом своей квартирки становилась другой — упрямой, скрипучей, матерной, готовой спать под дождем, на скалах, в песках, но выбить хром или пиломатериалы.

А Вася снова садился за свой роман, прерванный ласками Зиночки.

Он решил завершить его тем, что герой — спортсмен, убаюканный славой, — зазнался, стал груб не только с поклонниками, но и с тем, кто, в сущности, сделал его, слепил, оттесал, создал из ничего, кто страдал душой за него и передал ему не только свое мастерство, но и внушил ему, что спортсмен должен быть прямодушен и справедлив, — с тренером Кузьмичом. Образ этого человека, мягкого, легковерного и поэтому всю жизнь попадавшего в переделки, особенно привлекал Васю.

Вася писал легко, без помарок, увлеченный еще и тем, что видел в тренере Кузьмиче себя. Было радостно и печально писать.

Но дойдя до страниц, где судьба жестоко карает героя за его поведение, Вася вдруг осознал, что как раз по такой канве вышивают узоры в романах, драмах (и даже комедиях) все, кто дерзает писать. Борьба за таких людей, как Кузьмич, кипела везде, где пахал писательский плуг и прошлась его борона.

Отчаяние Овладело Васей. Но приехала Зиночка из весенней командировки, и, как всегда, закрутилась любовь. Отдышавшись после ее отъезда, он решил навсегда порвать с сюжетом о зазнавшемся чемпионе. Новая фабула мелькнула в его голове, и он даже закричал от восторга.

Он решил писать роман о снабженцах. О таких, как Зиночка. О безвестных, скромных, которых легко забывают, когда приходит успех, и вспоминают только тогда, когда судьба хватает за жабры. Сколько этаких колесят по стране, торчат в приемных, спорят, ругаются, умоляют, приводят несокрушимые доводы, не спят по ночам! Как велик их труд! Что делали бы без них те, кого воспевают лиры поэтов и прославляет золото орденов.

Он писал горячо, роман удавался, и особенно героиня, чьим прообразом была Зиночка. Ее легкая душа. Приезды, отъезды, гостиницы, сапоги, пакгаузы, квартирка, муж, их любовь.

Летом, в июне, Зиночка отправилась в командировку в большой город и взяла с собой на сей раз уже не сапоги, верные в радостях и невзгодах, а туфельки, да и вообще все лучшее, заманчивое, что у нее было. И уже не тулуп до щиколоток, именуемый прорабовским, а легкое пальтецо.

И не ошиблась. Стояли те чудесные, полубледные, полуликующие, полупечальные дни, что присущи только этому городу, и те ночи, что именуются белыми, но которые розовы и зеленоваты, с примесью синего по краям. Да, в них не было ничего белого, в этих нездешних пространствах, воспетых великими мастерами. Зина читала об этих ночах еще в школе и даже учила (без всякой охоты) стихи о них. Но могла ли она подумать, что они будут иметь хоть какое-нибудь значение в ее жизни, гигантскую важность для Васи?..

Жила Зина в шумной, набитой снабженцами гостинице, возле вокзала, на улице, о которой не раз рассказывалось в литературе и которая в давние годы слыла отчаянной, но теперь осмирела и стала такой, как все.

Завод, куда она приехала получать лимиты, находился далеко, за заставой, и занимал едва ли не три квартала, а замдиректора, в круг обязанностей которого входила реализация нарядов, звали Пантелеймоном Никифоровичем, и ему было за пятьдесят с небольшим.

Зина, подобно всем толкачам, явилась к нему спозаранку, не подкрасив ни губ, ни ресниц, чтобы часом не рассердить (одни замы любят подкрашенных, другие не переносят их). Но, видимо, как раз эта незавершенность придала ей что-то такое, что невольно обращало внимание, — ведь Зина, напомним, была крайне мила. Они быстро покончили с делами, отгрузка назначена была через неделю — немалый успех для Зиночки-толкача. Нежданной приятностью явились для нее и манеры и голос Пантелеймона Никифоровича, столь непохожие на манеры и голоса провинциальных замов, с их дешевыми галстуками, невкусными лицами и потертыми усами.

Формальности были завершены во вторник, а в среду он пригласил ее в знаменитый театр, колонны которого сквозили за памятником Екатерины. Об этой императрице Зина читала смолоду, и не только порочащие, но и (со временем их становилось все больше) похвальные статьи.

Вот тут-то впервые пригодились Зиночке ее туфельки, и лучшее платье, и серьги, которые Вася подарил ей к пятилетию свадьбы, но которые она никогда не брала в снабженческие круизы. И, как нарочно, прихватила на этот раз!

В этом чудесном театре, в обитом бархатом зале, они просмотрели пьесу, где говорилось о женщине, ставшей директором фабрики, но не отказавшейся от женских утех и больно наказанной жизнью за это.

Шел всего первый акт, пьеса едва-едва разгоралась, но уже было ясно, что героиня поймет ошибку и по праву вернется в директорский кабинет.

Актриса играла прекрасно, но скучно, и зрители аплодировали шумно, но скучно, и все вообще было отлично, но скучно, ни плохо, ни хорошо. Но когда Зиночка со своим кавалером вышла после спектакля на улицу, стояла зелено-оранжевая белая ночь, и вот тогда-то им вдруг стало весело и легко. Пантелеймон взял Зину под ручку и повел на набережные, и они стояли там, где некогда стоял Пушкин, и видели то, что видел он. А за рекой, в негаснувшем свете — нет, все-таки он был желтым, зеленым и синеватым, — виднелся шпиль крепости, о которой Зина тоже читала не раз, не воображая, что увидит ее вот так, в эту белую ночь, рука об руку со славным, хорошим человеком. Ну и что, сказала она себе, в этом нет ничего плохого. Вася работает, занят творческим делом, я — а мне уже сорок три — тоже работаю, как грузовик, не зная отдыха и покоя, могу ж я, говорила она себе, хоть малость отвлечься и отдохнуть. И погулять в белую ночь. И постоять там, где стоял Пушкин. И походить по улицам на рассвете, чтобы посмотреть, как зарю вечера сменяет утренняя заря.

Три ночи они бродили вот так по городу и видели все, о чем писал Пушкин, а на четвертую она уже не увидела смену зорь, потому что оказалась в постели Пантелеймона.

Всего раза два за всю жизнь она изменила Васе. И вот изменила в третий. Почему? Она всегда потом объясняла это тем, что Пантелеймон вдов и бездетен, несчастен и одинок. И безумно любит ее.

И вот теперь, лежа рядом с замом по сбыту, она думала о том, как переменчива судьба, а также о клятвах Пантелеймона жениться на ней и перевезти сюда, в этот несравненный город. Бог ты мой, как надоели ей командировки! Эти гостиницы, вокзалы, пристани, конторы! Как хотелось оседлого, постоянства жизни и стен. Не меньше, даже сильней, чем Васи, — тайна женского сердца, где бы оно ни билось, хотя бы в груди той, что выколачивает запчасти и стройматериалы.

Впрочем, и на другое утро, когда сгинуло белое наваждение, Пантелеймон по-прежнему умолял ее разделить с ним жизнь. Он намеренно удлинял срок получения ею нарядов и, следовательно, время ее командировки, и в конце концов она примирилась с тем, что станет женой другого и переедет в этот выдающийся город навсегда.

Тем временем Вася писал свой роман о снабженцах. Писал вечерами и по ночам, потому что дни его были забиты писанием статей о делах и днях спорта, равно как и анализом того, что способствует славе наших атлетов и что препятствует ей. Он хорошо знал жизнь снабженца — сколько раз Зиночка, тесно прильнув к нему, рассказывала о своих злоключениях. Он описывал некого агента, его поездки, ночевки, гостиницы, койки, и кипятильники, и толкотню, и все прочее, грустное и смешное, что сопутствует быту того, кому поручено доставать.

Вася запнулся, когда перед ним встал естественный для писателя вопрос: осчастливить ли героя ребенком — нежданно-негаданным в столь зрелых летах? Конечно, ребенок придал бы сюжету мягкость и дал бы возможность внести семейственность, детские хвори и выздоровления и многое другое, любимое читающей публикой средних лет.

Но, с другой стороны, все это отклоняло повествование в сторону, в повседневность — пеленки, семейные хлопоты — и отвлекало от основной задачи романа, связанной с показом труда снабженца в экстремальных условиях, с изображением истинной нравственности в противоборстве с бюрократической, показной.

Словом, Вася запнулся, а Зиночки не было рядом, и он не мог с ней посоветоваться. Он маялся в одиночестве и варил себе суп да кашу и удивлялся, что Зиночка столь долго задерживается и, главное, не дает о себе знать, хотя срок командировки окончился и она должна была бы давно быть дома. Или хотя бы звякнуть по телефону.

Но вдруг явилось письмо. И как раз от Зины.

Она писала, что встретила другого человека и он полюбил ее; что человек этот честный, прямой, положительный, прекрасный работник и любит ее без ума; что именно о таком человеке технического уклона, который уже не мальчик, прекрасный специалист, инженер, она мечтала всю жизнь, изнемогая от вечных Васиных метаний, сомнений, от его коллекции ненапечатанных рецензий и страсти к футболу, которая поглощала значительную долю страстей, какие по праву могли бы принадлежать ей. Она писала, что все обдумала, взвесила и решила расстаться с Васей и переехать сюда, к этому человеку, в тот большой и прекрасный город, где у него квартира, устойчивость и где она может поставить крест на этой бессмыслице вечных поездок, просьб, выбиваний и толкотни и которая сожрала ее как женщину. Конечно, Вася вправе ее упрекнуть и даже возненавидеть за то, что она так быстро влюбилась в другого, но что тут поделаешь — у нее легкая душа. Человек, кого она любит, настаивал, чтобы она честно написала Васе все это, и вот она написала, потому что уверена, что Вася поймет ее и простит. Нельзя же весь век колесить по дорогам — это уже не по возрасту, да и здоровье не то… И в заключение Зина просила Васю прислать все ее вещи и документы, дабы ей не возвращаться за ними и тем самым удлинять объяснения и без конца и без смысла трепать то, что решено окончательно и навсегда.

Это было как удар кирпича по затылку. Вася замертво брякнулся на ковер с рисунком реки и прибрежных ив, приобретенный некогда Зиночкой, как всегда, дешево и со вкусом. Случился сердечный приступ. Пролежав две недели в больнице, он вернулся домой и нашел там другое письмо от Зиночки, где детально описывались вещи, которые надо ей выслать, и особенно подчеркивалось драповое пальто, потому что они (она и ее человек) решили перешить пальто в шубку. В конце письма говорилось, что Зиночка благодарна Васе за все, но жизнь — это темный лес, а не асфальтированная дорога и ничего не попишешь, если на этом кочкообразном пространстве она встретила человека, который так любит ее, что готов на все. О, как он неистощим в любви. Конечно, поцелуи уже не те, что в молодости, но ведь и время не то… А Вася, так писала она, был, по совести говоря, неловок в страстях. В заключение она опять возвращалась к драповому пальто и давала точные указания места его хранения.

Это письмо совершенно убило Васю. Он все еще втайне (даже в больнице, прислушиваясь к сбоям своего сердца) надеялся, что все это несерьезно, случайный загиб, что все это выветрится, словно мерзкий сон, но это не только не испарилось, но приобрело вполне завершенные формы. Он отослал драповое пальто и все остальное вместе с письмом, где упрекал Зину в предательстве, в том, что она погубила его и погубит себя. Особенно оскорбило его в послании Зины, что она все время стыдливо называла своего любовника «человеком» и писала, что он, Вася, был неловок в страстях. Но кроме этих обид существовала еще отчаянная любовь к ней, и это ясно сквозило в каждой строке, в каждой фразе письма — так остро, пронзительно, что Зина, сидя теперь уже за своим новым, оседлым служебным столом на новой, спокойной, престижной, бескомандировочной работе, всплакнула, сказав своим новым подругам по службе:

— Ну как я могла совладать с собой? Чем я виновата, что у меня такая душа?

Вася меж тем погибал. Он сжег свой роман о снабженце, его мутило при одной мысли о том, что он хотел восславить эту профессию и даже предполагал одарить героя потомством. Он выбросил, разорвав, коллекцию своих рецензий о футболе, которые хотя и не были напечатаны, но представляли собой, верьте мне, немалый интерес для биографов шумных побед и статистиков поражений. Теперь он писал свои спортстатьи вяло, пресно, печально, в них сквозила личная грусть в ущерб заботе о славе советского спорта.

Редактор сразу приметил это и после серии выговоров уволил Васю по собственному желанию.

Отныне Вася бродил по городу, потертый, небритый, потерянный. Он стал рассказывать историю своего супружества всякому, кто его слушал, — на остановках, бульварных скамейках, вокзалах, а также в местах, назначенных только для безалкоголя, но незаконно используемых для всего иного в дозах достаточных для исповедей и признаний. А это уже последнее дело — рассказывать каждому встречному свои беды в супружестве и любви. Последняя грань! За ней — гибель.

А Зиночка жила без поездок — свой дом и ванна, своя кровать. В тепле и культуре, в городе, где всюду, куда ни глянь, все было воспето Пушкиным или другими гениями. Читала, вязала, смотрела кино. Она отлично вела хозяйство, муж был здоров и ухожен, они часто ходили в гости, и гости ходили к ним. Спорили, ужинали. Не существовало, конечно, уже ни фондов, ни гостиничных коек, ни скандалов и беготни. И Зиночка вздрагивала каждый раз и потупляла глаза, когда на улице или в подъезде до ее ушей доходила не только брань, но даже летучее непотребное слово. Так на редкость удачно сложилась ее жизнь, качавшаяся столь пестро. И когда у друзей заходила речь о ней и неосведомленный новичок спрашивал:

— Это какая нее Зиночка?

Ему отвечали:

— Ну, та, у которой легкая душа.