Перед вами рассказ, послуживший первым толчком к картине М. Ромма «Мечта». Сюжет поведал мне некий поляк-ресторанщик в городе Белостоке, в сороковом году, когда, сопровождая как журналист наши войска, я в первый раз в жизни попал за границу.

Вот он.

Владек Айзржецкий окончил в Варшаве юридический факультет. И зря: сколько ни бился, не мог, как еврей, поступить даже писцом в контору адвоката. Отец, перчаточник, умер, Владек стал сиротой. Это не так уж страшно в двадцать три года. Страшнее было то, что он остался без средств.

Он жил в Белостоке и был влюблен. Он любил Зосю, дочь галантерейщика Кульчака. И Зося любила его. Они обожали друг друга.

Но, как уже сказано, мой герой не имел ни гроша. Он не мог пригласить свою королеву даже в кино. Он водил ее по городским бульварам, возмещая жаром своих речей недостаток публичных зрелищ. О, он умел говорить! Природа наделила его ораторским даром. Он умел говорить и о звездах, и о весне, и о Зосиной красоте, и о своем грядущем богатстве. Зося слушала его затаив дыхание, ибо никто из знакомых галантерейщика Кульчака не говорил так красиво.

Они поклялись друг другу в вечной любви и обменялись медными кольцами. Но пожениться они не могли: у Владека не было ничего, кроме разговоров о счастье. А этого мало, смертельно мало! Все же они процеловались все лето.

А осенью Зосю выдали замуж за владельца аптекарского магазина Цикорского, хотя Цикорский был страшен, как грех, ничтожен умом и умел говорить хорошо лишь тогда, когда беседа шла о покупке железнодорожных сертификатов.

Владек остался без Зоси. В день ее свадьбы он уехал в Волковыск, чтобы не быть свидетелем брачных торжеств. Там он целый день болтался по улицам, не ел, не пил, изнывая от горя, и к вечеру отправился в кавярню «Атлантический океан», выпил залпом стакан туринского вермута, который изготовляли здесь, в Волковыске, охмелел и стал всхлипывать, на потеху компании гимназистов, которые были молоды, задорны, мечтали стать офицерами или киноактерами и думали прожить без слез.

А в это время в Белостоке брачный пир Зоси закончился. Владелец аптекарского магазина отправился с ней в спальню и, разуваясь, говорил о железнодорожных сертификатах. Так много и горячо он не говорил никогда — ведь это был день его свадьбы, и этот день следовало прожить весело и в доброй беседе.

Так разлучили Зосю и Владека. Но Зося не забыла Айзржецкого. Она устроила его продавцом в аптекарский магазин мужа.

Прошел год.

Владек оказался плохим продавцом. Он окончил курс в университете, знал римское и уголовное право, но мало смыслил в продаже пульверизаторов, салицилки и предметов интимной гигиены. И делал просчеты, убыточные для владельца. Сперва Зося, хозяйка, не обращала на это внимания — так сильно она любила Владека. Все же однажды, когда просчет в пользу покупателя был особенно груб, Зося сделала Владеку замечание. Затем они помирились и долго плакали.

А потом Владек Айзржецкий сделал просчет погрубее, и Зося, возлюбленная, раскричалась на него, да так громко и яростно, что даже ее муж, который и сам любил покричать, сказал:

— Оставь ты его, дурака! Ну что поделаешь с идиотом!

Прошло еще несколько лет, Зося разбухла, нарожала детей, стала скаредной и сварливой. Владек по-прежнему работал у нее в магазине. Она недовольна им, пилит по целым дням, говорит всем и каждому, что он ленив, привирает, нечист на руку. Принимая от него выручку, она придирается к каждому грошу.

И всем говорит, что он разжирел на хозяйских хлебах.

Такова была притча о польской Джульетте. Я поделился повестью ресторанщика с М. И. Роммом. Ромм ухватился за нее. Мы стали по обыкновению прикидывать ее и так и этак. Откуда-то появилась мадам Скороход и принадлежавшие ей меблирашки. К дверям меблирашек мы привинтили табличку «Мечта». «Мечта» повлекла за собой своих постояльцев, возник инженер Лазарь, его гениальный проект, его триумфы в воображении и крах наяву — и вот, глядишь, образовался сценарий, а потом и картина «Мечта», которую я считаю одной из лучших фильмов М. Ромма.

Так из аптекарской лавки нежданно-негаданно, без содействия массовых сцен вырос трактат о капитализме, меблирашечный, но трактат.

Да, в нашем деле надо видеть и слышать все — и поступь истории, и пинки судьбы, и раскаты труб, и плевок на дороге.