Степану Максимовичу было сильно за пятьдесят, он был ведущим в своей области инженером и давно овдовел, когда влюбился в двадцатидвухлетнюю аспирантку, чудесную Сонечку, веселую, белокурую, сверкавшую радостью жизни и молодости. Полюбил — и потерял голову.

Она жила в студенческом общежитии, он носил ей туда цветы, и там же, рядом, в садике, где дети играли в скакалки, объяснился в любви — неловко, путано, заикаясь. Однако с великой правдой.

И Сонечка — вот представьте себе! — в свою очередь полюбила его, такого милого и заботливого, такого любящего, так беззаветно глядевшего на нее и подвижнически, без отказа выполнявшего каждую ее просьбу; к этому, друзья мои, она не была приучена кавалерами. Полюбила преданно, горячо. И потеряла голову.

Вскоре они поженились, и он перевез ее из общежития в свою двухкомнатную квартиру. Сонечка стала хозяйствовать. Домашничала она ловко, проворно, с тем жаром и даже восторгом, который присущ женщине, когда она мастерит себе пристань. И он любил ее все жарче, потеряннее, хотя жарче, казалось, было уже невозможно любить.

Они обожали друг друга — прекрасная пара!

Сонечка метр за метром обставляла квартиру, пришедшую в дряхлость из-за долгого вдовства Степана Максимовича. Он приходил в восторг и в изумление, когда, вернувшись со службы, обнаруживал вдруг новый столовый сервиз, или новое кресло, или новый, отличный шкаф, да и все прочие домашние, сердечные мелочи, которые так трогают душу. Она покрыла синеватой керамикой стены ванной и отполировала все, что можно полировать. Новые лампы, новые шторы, новые коврики у кроватей. Однако не в этом ведь главное. Главное, повторяю, в том, что они обожали друг друга. И даже знакомые и друзья ссылались на их любовь, когда выясняли свои собственные брачные отношения. И лучший Степанин друг, тоже ведущий, но маловер, говаривал другу:

— Пофартило тебе, старик! Сыскать такую в житейском море!

Это суждение было высказано несколько старомодно, но искренне.

Их дом был щедро и гостеприимно открыт. Почти каждый вечер к ним шумно являлись гости — приятели Сонечки, парни и девушки ее возраста. Они спорили, пели, шутили, танцевали — все вперемежку. Было грохотно и суматошливо, но потрясающе весело. И ведущий в своей области Степан Максимович, годами куда как постарше, старался не отставать, быть с ними на равных, рубахой-парнем, другом, таким, как они. Он тоже острил, пел, танцевал, гулял напропалую. И подруги твердили Соне наперебой:

— Какой он у тебя молодой! Какой жизнерадостный! Подумать — под шестьдесят. Убиться можно!

И хотя, по правде сказать, после таких вечеров Степану Максимовичу ломило спину, тревожно щемило в груди и как-то странно сипело горло, он продолжал хохотать и плясать, чтобы не отставать. Чтобы быть тут своим. Задушевником всех этих молодых. Их сверстником по нутру и пристрастиям.

И скажу не таясь — он вплотную сравнялся с ними.

— Старость плоха только тем, что и она проходит, — говаривал он.

Но вот однажды, когда Степан Максимович пел и плясал, к ним в гости пришел один сменный заводской инженер двадцати семи лет. И Соня, такая примерная, любящая, смеющаяся, белокурая, такая домашняя, столько сделавшая для мужа и для квартиры, бросила все — и сервиз, и шторы, и кресло, и начищенные кастрюли — и ушла неизвестно куда, в темноту от веселого мужа, в общем сравнявшегося с ней по подвижности, к тому, кому двадцать семь.

И Степан Максимович уяснил, что старость плоха не одним лишь тем, что и она проходит.