Как ни старался Денисов — не удалось ему еще раз повстречаться с Надей и узнать ее саратовский адрес. Впрочем, дня через три он вовсе уехал с курорта — срок пребывания кончился.

Он выехал рано, на рассвете. Всходило солнце, в море дымились трубы дельфиноловов. Город был розовый, ранние пешеходы шагали по улицам под пальмами и кипарисами.

Дорога шла вверх. Начались виноградники — лозы были весенние, юные, голубовато-зеленые; грузовики, попадавшиеся по пути, везли в город мясо, сыр, молоко, дрова, соль, снег для ледников.

Дорога резко свернула вправо, город, далекий уже, снова открылся взору. Парки, сады, дома, порт.

Где-то, в одном из этих розовых, крытых шифером и черепицей домов жила Надя К. Жила, писала Денисову письма. Теперь Денисов уехал. Встретит он Надю когда-нибудь в жизни? Не встретит? А если и встретит, то не узнает. Город гремит, приходят и уходят люди, цветут абрикосы, звонят в назначенный срок санаторные колокола. Но Денисова нет. И не скоро вернется Денисов.

И точно, не скоро вернулся Денисов. Он приехал в Петромальск, явился в райком, его направили на финансовую работу. Потом, под осень, — в деревню, по линии МТС. Затем в роно, в профорги, в торговую сеть, в райздрав. Он много ездил по району — долгие месяцы проводил в пути. Ездил на чем придется: на телегах, на дровнях, на «газиках», на тракторах, на грузовиках; ходил и пешком.

Нередко где-нибудь на ночлеге в глухом поселке он вспоминал про Кавказ, про курорт, про олеандры и кипарисы; он вспоминал студента Жору и бухгалтера Долгоплоска, игру в волейбол, бильярдные состязания. Он вспоминал Надю К., которая писала ему, беседку, где он ждал ее, старика со свертком под мышкой.

И, засветив огонь, в глухую ночь он вынимал из бумажника пожелтевшее Надино письмо и снова и снова перечитывал его, вникая в слова любви. Ночь шла своим чередом, копошилась за бревенчатой перегородкой корова, дремала кошка в углу, мерцали во тьме кастрюли и сковородки, а Денисов листал письмо, листал и читал, листал и читал.

И понемногу, с годами стало казаться ему, что он действительно не раз обнимал Надюшу, беспрестанно встречался с нею, объяснялся ей в любви, горестно с ней расстался. Ему стало казаться, что в жизни его, когда-то давным-давно, была любовь, был роман, меланхолический, незадачливый, быстро оборвавшийся, но великий по страсти. И часто, сидя с друзьями в часы дружеских разговоров, он рассказывал о девушке, которая любила его, Денисова.

Она была блондинка, высокая ростом, стриженая, в черной юбке и желтой кофточке. Звали ее Надей. Он говорил о море, о парке, о встречах в беседке, о луне, о цикадах, о прощании возле автомобиля, который унес его вдаль навсегда. Он рассказывал много и охотно, и всем, кто слушал его, казалось странным, что вот этот незаметный человек, скромный, неразговорчивый, работящий, тихий, ходил на свидания, клялся в любви, поджидал в беседке возлюбленную, целовался, рыдал, расставаясь. И всем было немного завидно, что такая любовь — великая и отчаянная — выпала на долю этого робкого, малоприметного человека. Видно, нельзя без лирики человеку! Никак нельзя!

Однажды Денисов попал по делам в Москву, и здесь в Наркомземе встретился с бухгалтером Долгоплоском. Бухгалтер постарел, отпустил усы и в своих холщовых нарукавниках вовсе не казался таким весельчаком и балагуром, как на курорте.

Долгоплоск тотчас же узнал Денисова. Они обнялись, расцеловались; тут же начали вспоминать о Кавказе, о Жоре, о палате № 125, о лунных ночах, о волейболе.

Выяснилось, что Жора стал инженером, женился. Бывает ли Долгоплоск у Жоры? Нет, времени нет — дела. И снова, перебивая друг друга, они говорили:

— А помнишь набережную? А помнишь закусочную под кипарисами? А помнишь бильярдную? А помнишь шофера Костю?

Денисов спросил:

— А помнишь Надю, которая была влюблена в меня?

Бухгалтер пробормотал, стараясь припомнить:

— Надю?

— Ну да… она мне письмо написала. Я вам это письмо показывал — тебе и Жоре.

— Письмо? — сказал бухгалтер. — Письмо?..

Глаза его забегали, и он проговорил:

— Да, помню письмо.

— Вот-вот… — промолвил Денисов, — большая была любовь. Такую не часто встретишь. Да, брат, любовь на всю жизнь.

Они помолчали. Бухгалтер спросил:

— Денисов, а может быть, тебе кто-нибудь в шутку это письмо написал?

Денисов пробормотал:

— Как — в шутку?

— Ну да… Чтобы подшутить… Нарочно… Для интереса…

— Для интереса?

Они замолчали.

Денисов смотрел на бухгалтера, не произнося ни слова. Вдруг он сказал, побледнев:

— Послушай!.. Может быть, это вы с Жорой мне письмо написали? Ты с Жорой, а? Скажи, Долгоплоск. Теперь ведь можно сказать.

Бухгалтер взглянул на Денисова, потом на обои, потом на лампу и громко сказал:

— Да нет же, нет… Так, просто предположение…

Они распрощались. Денисов вышел на улицу. Он шел по бульвару, задумавшись. Стояла осень, солнце светило ярко, листья были лимонно-красные, зелено-багровые. Высокое небо, небесная желтизна. Свистели птицы, гудели трамваи. Кто-то пел в раскрытом настежь окне:

Было совсем светло, но в оттенках пыли, клубившейся над домами, в отсветах стен и заборов был виден закат. Он только рождался еще, был розов, нежен, похож как две капли воды на день. Ветер, родившийся вместе с ним, пробежал по деревьям, тронул песок на дорожке, споткнулся, упал. Все стихло на миг. И вдруг по-вечернему залетали галки, затрещали воробьи, по-вечернему стало прохладнее, синее.

А голос в окне продолжал выводить свои трели:

Хорошая песня! Да и как там ни рассуждай, а скучно в этакий вечер без лирики!