Красная мысль. Я приглашаю тебя, дорогой собеседник, поделиться своим мнением о бывшем нашем руководителе Фикряте Табееве. Я считаю, что его величие сравнимо с горой. Почему? Да потому что за время своей работы первым секретарём обкома Татарстана он возвёл не имеющие равных себе в мире КамАЗ, белокаменный город Челны, город Нижнекамск и Нижнекамский химический комбинат, продукция которого отправляется в 36 стран, и вывел республику на уровень одного из наиболее развитых регионов страны.

Чёрная мысль. Ты прав. Вклад твоего хвалёного Табеева в создание на прекрасных плодородных землях отравляющих воздух заводов, не доставляющих ни радости, ни счастья татарскому народу, с уходящей на сторону прибылью, в строительство безликих городов, велик, как гора. Тут уж на зеркало пенять не приходится, в нём отражаемся мы сами.

Красная мысль. Но как можно забыть, что по добыче чёрного золота он вывел Татарстан на первое место в стране! В эти же годы мы полетели к звёздам, заработав валюту на продаже нефти, мы забили прилавки магазинов импортными товарами, талоны на водку отменили, пей, сколько хочешь. Не поддавайся чёрной зависти!

Чёрная мысль. Да уж, спасибо ему. Черчилль как-то сказал: «Сделать богатую Россию нищей большого ума не надо». Земли татар превратились в проклятое место, журчащие родники с чистейшей, как слеза ребёнка, водой, речки и озёрца, полные рыбы, покрылись мазутом и солью. Республика повисла над пропастью в ожидании конца света. Теперь вот из-за его благодеяний сидим в дырявом коробе.

Красная мысль. Ты оцениваешь деятельность Табеева слишком односторонне. Это он ведь построил современный казанский аэропорт, при нём началось строительство нового здания татарского театра, открылся институт культуры… Всего и не счесть…

Чёрная мысль. Что правда, то правда, он приложил руку к тому, чтобы загнать татарский театр в здание жабообразного вида. Совместно с городскими властями Казань превратил в некрасивый безликий город. А такие руководители, как Кунаев, Алиев, Усубалиев, Шакиров, сколько бы ни злопыхательствовали их враги, столицы своих республик одели в мрамор, создав в них прекрасные улицы, общественные здания, отели, больницы, заслужили благословение своего народа. А Табеев, как и его последователи, спешил выслужиться перед центром, отправляя туда все добытые богатства, мясо, масло. Такое уж мы построили общество за все прожитые десятилетия.

Красная мысль. Ты просто не хочешь видеть хороших сторон Табеева. Конечно, слишком увлёкшись Челнами, Нижнекамском, он обделил вниманием Казань, но всё-таки и здесь он построил шикарное здание для обкома партии, да и Ленинский мемориал начали строить при нём, а посмотри, какие прекрасные дома вокруг Чеховского рынка…

Чёрная мысль. Если бы дорогие материалы, туфы из Армении, потраченные на эти здания, были использованы для украшения берегов озёр Кабан и Булака, в городе воздух стал бы чище, появились бы дополнительные места отдыха горожан. А то ведь позорище! Да если бы в центре какого-нибудь прибалтийского города имелись подобные водоёмы, они немедленно были бы превращены в прекрасные центры для развлечений, для эстетического воспитания, для приёма иностранных гостей. А ведь наш дорогой Табеев сидел на троне хозяина республики дольше всех казанских ханов.

Красная мысль. Между прочим, он всегда старался помочь развитию литературы, хотя сам не очень глубоко разбирался в татарской культуре. Именно при нём произведения Дэрдменда, С. Рамиева, С. Сунчелея и репрессированных в 30-е годы писателей были возвращены народу. Не то что Усманов, воевавший с тенью Гаяза Исхаки, которого он никогда не читал и не знал о нём ничего.

Чёрная мысль. Ты шутишь, что ли? А куда ему деваться-то? Вон русские уже давным-давно вернули народу И. Бунина, который написал про большевистскую революцию 1917 года, назвав её «Окаянные дни». И. Бунин так же, как Гаяз Исхаки, умер на чужбине. Результат борьбы Усманова против возвращения наследия Г. Исхаки тебе известен.

Красная мысль. Основной целью Фикрята-ага было, по моему, человеческое счастье. Он неустанно боролся за укрепление независимости, самостоятельности республики, за подготовку национальных кадров.

Чёрная мысль. Если закрытие татарских школ ты считаешь вкладом в народное образование, тогда, да, ты прав. К тому же тебе, кажется, ещё не доводилось почувствовать вкус такого лакомства, как информация. Да и чтение газет ты, кажется, считаешь пустым времяпрепровождением. Например, академик М. Усманов в своей статье «Народ, его качества и, жертвенные барашки,», опубликованной в газете «Татарстан яшьләре» в 1990 году, очень своевременно напоминает о выступлении на Верховном Совете СССР Табеева в 1977 году, когда он рассыпался в благодарностях за предоставление нам автономии. Кроме того, что-то я не слышал особенно восторженных отзывов о Табееве и Усманове среди писателей и учёных. А вот работавший до них Игнатьев всегда вспоминается ими только с положительной стороны. Давайте, дадим слово классику Г. Баширову. Он так характеризует Игнатьева: «Ценил национальные кадры в области литературы и искусства, всячески старался им помочь» (Социалистик Татарстан. – 1991. – 18 января). М. Магдеев продолжает: «На языке читающей публики всегда был один человек: секретарь обкома. Да, Семён Денисович Игнатьев, в те годы во главе обкома комитета был этот русской человек. И он сказал: «Откройте такой дом, в котором готовились бы национальные блюда и чтобы не было там никакого алкоголя. Рассмотрите свой алфавит и приведите его в порядок… Этот человек, уже почти объяснив нам, какой мы национальности, через некоторое время уехал на работу в Москву. Так уж повелось издавна: и радивый руководитель, и нерадивый в Казани надолго не задерживаются» (Казан утлары. – 1991. – № 1. – С. 114)[7].

Красная мысль. Писатели, мысли которых ты здесь приводил, мои любимые мастера слова, но не следует ли относиться к их словам немного критически. Не является ли это простым реверансом в адрес представителя старшего поколения? У других народов не существует пословицы наподобие такой, как «Повинную голову меч не сечёт». Нас приучили жить, согнув спину и преклонив колени. Может, мы недооцениваем тех, кто выдвинулся из нашей среды, из нашей нации?

Чёрная мысль. По-моему, и для Г. Баширова, и для М. Магдеева время стремления кому-то угодить, кому-то льстить давно прошло. Оба писателя были остроязычными, прямолинейными. Я им верю.

Красная мысль. Мысли народа и мысли партии могут и не совпасть, конечно. О деятельности Усманова судить не берусь, а вот согласиться с утверждением, что Табеев был плохим руководителем и бесполезным человеком, не могу.

Чёрная мысль. Я этого не утверждаю. Он жил в своё удовольстве, заботясь исключительно о собственных интересах, поступая так, чтобы впоследствии не пришлось жалеть об упущенных возможностях.

Красная мысль. Ну, какой ты интересный! Что же, по-твоему, руководители республики, из солидарности с вечно нищим татарским писателем, впроголодь должны жить, что ли? Ты просто ещё не дорос то того, чтобы правильно оценить деятельность Табеева и его личность. Задам последний вопрос и пойду на курултай, очередное представление. Если бы сейчас во главе республики были Табеев или Усманов, разве 30 августа был бы объявлен суверенитет? Эта ваша так называемая декларация не означает ли «вить из песка верёвку»?

Чёрная мысль. Не навязывая собственного мнения, приведу только отрывок из выступления поэта Роберта Миннуллина на исторической сессии, подарившей Татарстану суверенитет. Это и будет ответом на твой вопрос: «Некоторые товарищи пытаются дискредитировать идею суверенитета, дескать, она спущена сверху. Если так, то история сама поставила перед нами эту проблему, а если бы с ней вышел какой-нибудь лидер, то она была бы поставлена на повестку дня ещё в апреле 1985 года. Каждая республика, каждая нация рано или поздно возьмётся за решение этой проблемы…»

Думаю, примерно в таком духе, оставив свои пустые философствования, свои бредовые идеи о построении трудовым народом светлого будущего, вели бы свою беседу герои пьесы Гафура Кулахметова «Два мнения», если бы они жили в наши дни.

Действительно, только когда подул ветер перемен, демократия дала возможность говорить, писать, кричать о чём угодно, имя Табеева начало слетать с языка. А ведь полезны были бы в эпоху плюрализма попытки понять личность этого человека и мотивы его поступков. Табеев – один из счастливейших людей, который резко продвинулся по карьерной лестнице в годы хрущёвской «оттепели». Административные ступени он проскочил ускоренными темпами (преподаватель университета, заведующий отделом обкома, секретарь обкома по идеологическим вопросам). В довольно молодом возрасте он легко достиг самой высокой, насколько это возможно в пределах Татарстана, должности. Механизм выборов в тоталитарном режиме почти не давал сбоев. Для первого секретаря знание родного языка, культуры своего региона не было обязательным. Главное – готовность служить взрастившим его людям, вернее, системе, умение крутиться, как волчок, чтобы молча, без сучка и задоринки, исполнять спущенные сверху директивы.

После того как были истреблены лучшие здоровые силы нации, татарская интеллигенция, на их место пришло новое поколение людей, почти не знающих ни родного языка, ни традиций, ни нравственных устоев, ни образа мыслей своего народа, воспитанных совсем в иной среде. Говорят, если физически человек – это плод своих родителей, то духовно – это плод воспитания своего времени. Табеев был дитём своего времени, одним из тех, кто впитал в себя и хорошие и плохие стороны своего поколения.

Татарстанская общественность приняла его с большим желанием и с любовью. Не следует забывать также, что смена партийного руководства для национальных автономий, весьма стеснённых и подавленных в своих политических и экономических действиях, была подобна социальной революции.

Татарский народ, впрочем как и русский, никогда не знавший свободы и независимости, не чуявший даже запаха демократии, наподобие западной, всё послереволюционное время жил с верой в хорошего руководителя, как раньше в святого царя, считая, что только он может дать народу счастье, построить для него жильё, вдоволь обеспечить пищей и одеждой. После 1917 года, понятное дело, и власть Советов, и религия были заменены руководителями партии. А народ до настоящего времени никогда не участвовал в выборах людей, стоящих во главе партии, он обязан был любить и жаловать любого, поставленного над ним, верить ему и поклоняться.

Несомненно, Табеев, хотя и был романтиком по натуре, но всё же это был сильный и волевой человек достаточно крутого нрава. Такие личности обычно любят управлять людьми, бывают весьма самонадеянные. А самонадеянность поддерживается диктатурой партии, управляющей всем образом жизни народа, его волей и моралью.

Его звезда внезапно вспыхнула на татарстанском небосклоне, слава пришла к нему быстро и легко. Два крыла подняли его на пик популярности: нефть и КамАЗ. Во времена Табеева татарстанская нефть лилась рекой. Мы, наивные дети природы, радовались этому до слёз. Дескать, наше чёрное золото течёт по нефтепроводу «Дружба» и мы согреваем весь социалистический мир. На самом деле нефть не принесла народу Татарстана ни счастья, ни радости. Это богатство, обеспечившее другим народам безбедную жизнь, народу Татарстана принесло только экологическую катастрофу. Ещё неизвестно, как это скажется в будущем.

Потом началось строительство КамАЗа. Новая гигантская стройка также вызвала в народе воодушевление и бодрость духа. Люди связывали с этой стройкой многие свои надежды. Табеев не раз вещал с высоких трибун о том, что добиться строительства КамАЗа именно у нас было очень трудно, пришлось преодолеть большую конкуренцию. «Эта стройка вообще-то была предназначена для Башкортостана, но нам удалось убедить политбюро и товарища Брежнева, что строительная площадка, предложенная нами, более подходящая», – хвастался он.

Но духовный подъём и иллюзии, вызванные Челнинской стройкой, длились недолго. На наших древних землях, на берегу Камы поднялся стандартный безликий город. Окрестные татарские деревни исчезли, были поглощены.

Гигантские стройки, как правило, самые сильные ассимиляторы. В новых больших городах быстрее исчезают народные традиции, семейный уклад, нравственные устои, на их место приходят искусственные сборища, стандартные дома, общежития. Не зря Челны называют «спальным городом», вкладывая в это понятие каждый свой смысл.

Когда мы с вдохновением строили КамАЗ и город Челны, мы чувствовали, что эта стройка может представлять угрозу для сохранения представителей коренной нации на своей земле в большинстве, и обернуться большой катастрофой для татар. Но говорить об этом вслух не решались. А теперь уже поздно.

Табеев, хотя и не осуществлял геноцид против своего народа сознательно, но его «гигантомания», то есть бесконечное насаждение на малюсенькой земле Татарстана огромных заводов-фабрик, новых городов привело к сокращению и обрусению татарской нации.

В народе с удовольствием вспоминают о феноменальной памяти Табеева, о том, что он никогда за словом в карман не лез. Он помнил имена, биографические данные, семейное положение всех руководителей крупных совхозов-колхозов того времени. Действительно, по своим ораторским способностям, по интеллекту он был на голову выше людей своего окружения. Он имел широко распространённую репутацию образованной, мыслящей, масштабной личности. Я и сам был когда-то в восторге от его выступлений. Если бы он был иной национальности или выдвинувший его Хрущёв подольше сидел на своём троне, вероятность его попадания в политбюро была довольно велика. Однако любой деятель, когда он долго пребывает в одной должности, сильные стороны его личности полностью раскрываются и какое-то время работают в его пользу, так сказать, вращают мельницу в положительную сторону, но потом в какой-то момент останавливаются, со временем положительные достоинства теряют яркость, тускнеют. Нового лидера поначалу слушают с живым интересом, не уставая восхищаться его остроумием и ораторским мастерством, но лет через семь-восемь тех же слушателей уже начинают раздражать его речи. «Сколько можно всё об одном и том же, надоело уже!» – говорят они и могут даже, недолго думая, приклеить ярлык: «демагог», «краснобай», «пустозвон». Подобная закономерность не пожалела даже признанных лидеров 70–80-х годов, ярких политологов Табеева и Беляева. Народ и от них начал уставать. Говорят, именно поэтому Сталин очень редко показывался и выступал перед аудиторией.

Невозможно познать человека, особенно руководителя, лишь с одной встречи или послушав его несколько раз. Время – самый жёсткий сортировщик. Вначале проявилась склонность Табеева собирать в своё окружение подхалимов и льстецов. Так возникла группа обкомовских фаворитов. У Табеева была своя манера подбора кадров, своя «селекция». За время его правления (около двадцати лет) и в центре, и в районах к руководству пришли рослые, атлетического сложения высокомерные деятели. Большинство из них, хотя были и исключения из общего правила, прошли школу ленинского комсомола. Таким образом, выросла особая «порода» партработников. В боевой организации под названием «комсомол» молодой человек получал всестороннее воспитание, кроме воспитания любви к своему народу, его языку и культуре, проходил особую социальную школу. Правда, большинство из них не волновали какие-то там туманные заоблачные идеалы, их привлекала, как яркий маяк, как надежда и опора, возможность добраться да сладкой жизни по ступеням комсомола, а затем партии. В основном это были люди, потерявшие свою национальную принадлежность. Вообще, «комсомольская дружина» Табеева состояла из людей, приверженных к массовой культуре, ловких, пронырливых, необязательных и способных подолгу выдерживать различные меджлисы. Уже в ту пору их можно было узнать по тому, как они лезли из кожи ради карьеры, дрожали перед Москвой, как пойманные зайцы. Многие из них и сейчас находятся во главе татарской «державы». Манера одеваться у них тоже была своя, особая. Если Табеев, справив себе меховую кепку, выходил в ней на улицу, то через месяц-другой обкомовские, комсомольские работники, первые секретари районов, председатели райисполкомов и райпо – все поголовно были в таких же фуражках. Известно также, что Табеев был хорошим охотником. Он, например, из елабужских лесов увозил не только оленей, кабанов и зайцев, но по пути прихватывал с собой и приглянувшиеся ему кадры. Каждый пример – игра судьбы. Остановлюсь только на тех случаях, свидетелем которых был я сам. Например, секретарь Елабужского горкома комсомола, а потом заведующий отделом по идеологии горкома партии Николай Иванович Демидов был переведён председателем Нижнекамского исполнительного комитета, затем он стал заведующим отдела обкома, министром внутренних дел. Впоследствии занял довольно высокий пост в Москве.

Этот неторопливый, круглолицый, крупного телосложения человек с первого взгляда вызвал симпатию у Табеева и удостоился его высочайшего внимания и любви. Впрочем, Николай Иванович действительно вёл себя умело, его характерное для любого человека стремление угодить начальству не переходило границ и не превращалось в подхалимство, свои умения он не навязывал, всегда правильно угадывал, в какой момент какие стихи Есенина следует прочесть. Короче, его умение быть глубоким психологом компенсировало его иные недостатки. В пору его работы в обкоме партии сотрудники обкома с удивлением, одобрением и даже с гордостью рассказывали о том, что на его рабочем столе под стеклом постоянно лежали листы с напечатанными на машинке народными пословицами, поговорками, различными крылатыми выражениями и фразеологическими оборотами, которые он заучивал наизусть. А ведь уместное употребление остроумного словца или крылатого выражения может порою оказаться действеннее длинных речей, у кого язык повернётся после этого сказать, что заведующий отделом пропаганды не совершенствуется в своём деле? Разве есть более сильное орудие воспитания, чем народные пословицы и поговорки, донёсшие до нас тысячелетний опыт ума и жизненной философии народа.

Николай Иванович оказался альтруистом, он не думал только о себе, ответственными постами он обеспечил и своих братьев. Говорят, даже цари не имели возможности с такой лёгкостью раздавать высокие посты всем понравившимся им людям или родственникам. Отсюда нетрудно заметить, что такие понятия, как способность, нравственность, честность в деле подбора кадров не стоили и гроша ломаного. То ли потому что Табеев последние годы своего правления Татарстаном много времени проводил в Челнах, в Елабуге, то ли по какой-то другой причине, он ни на миг не оставлял в покое руководителей, работавших в этих краях. Почти что подряд, одного за другим он перевёл к себе в Казань первого секретаря Елабужского горкома партии, секретаря по идеологии, секретаря партийной организации железнодорожной станции.

Борис Григорьевич Масленников только что перевёлся на работу в Елабужский горком партии из культурно-просветительского училища. После окончания Ленинградского института культуры он был направлен туда преподавателем, потом продвинулся до уровня заместителя директора этого училища и вот дошёл было до уровня главного идеолога города и района. Он имел способности к писательству, умел красиво говорить, но совершенно не был склонен к пропагандистской работе, в частности к решению национальных проблем. Его заветной мечтой было вернуться директором в учебное заведение, в котором он ранее работал, и вести спокойный, размеренный образ жизни, собирать ягоды, грибы, рыбачить, вовремя есть, пить, спать. Но одна из его способностей его «погубила», разбила все простые человеческие мечты. Он очень вдохновенно, с чувством, с толком умел читать стихи. Хотя голос у него был не такой сильный, как у Демидова, но он брал проникновенностью, мелодичностью, внутренней гармонией. В очередной приезд Табеева в Елабугу, на пикник в Елабужский лесной кордон, руководитель Елабужского района С. Г. Габдуллин взял с собой и своего идеолога. Когда в процессе развлечения у хозяина республики возникла потребность в духовной пище, слово было предоставлено Борису Григорьевичу. В это время высокий гость с равнодушным видом грыз лесные орехи, как вдруг, заставив забыть про стол, ломящийся от яств, про весь этот охотничий дом из толстых сосновых бревён, как будто перед глазами возник бунтарь Стенька Разин, которого ведут на казнь. Это Борис Григорьевич стал читать отрывок из поэмы Евтушенко «Братская ГЭС». Высокий гость взволнованно вскочил со своего места, стал ходить по комнате взад и вперёд, будто это его отца, такого же бунтаря, ведут на казнь… Затем он взял в руки бокал и сказал:

– Спасибо! Молодчина! Завтра со мной поедешь в Казань! Всё, никаких вопросов!

С этого пикника Борис Масленников возвращался, погружённый в сладостные фантазии о том, как он перевезёт семью в столицу, в прекрасную квартиру. Вы, конечно, предполагаете, что Табеев устроил Бориса Григорьевича в отдел культуры обкома или в институт культуры. Как бы не так! Елабужского самородка он поставил заведующим самого важного отдела Комитета госбезопасности. Таким образом, человек, никогда не занимавшийся подобным делом, даже не охотник (тут ведь, наверное, необходимо иметь хоть какое-то представление об огнестрельном оружии), никогда не интересовавшийся международными отношениями, выросший, насколько мне известно, совсем в другой сфере деятельности, вдруг оказался в нашем КГБ.

В 1989 году я попал в садовое общество сотрудников КГБ, расположенное на берегу Волги. В человеке с серой лёгкой шляпой на голове, в свободного покроя одежде типа пижамы, со шлангом в руке я с трудом узнал Бориса Григорьевича. Он поливал свой сад. У нас всегда были весьма дружеские отношения. И тут мы тепло обнялись.

– Вот так, нежданно-негаданно я попал в эту структуру. Поскольку мою кандидатуру предложил самый главный человек республики, никто возражать не посмел, сказали, «ладно, не боги горшки обжигают». Потом пришлось служить в Магадане, там я потерял здоровье, вышел на инвалидность и вернулся домой. Говоришь, зачем я так далеко уехал? Сам ведь знаешь, я ведь «табеевский кадр». Когда в обком пришёл другой хозяин, тут уж, хоть расшибись, ярлык «табеевский кадр» ничем не смыть, он всегда с тобой, и днём и ночью. К тому же год службы в тех краях идёт за два. Сидел бы себе спокойненько в Елабуге, и жизнь, глядишь, была бы длиннее. Но что поделаешь, судьба, наверное.

Однако неверно было бы думать, что Табеев занимался только тем, что находил кадры и продвигал их по службе. Вот, например, в районах, где добывают чёрное золото, нет ни одного человека, кто бы не знал Аклима Мухаметзянова, бывшего генерального директора объединения «Татнефть», позже замминистра по экономике Министерства нефтяной промышленности СССР. Это человек в буквальном смысле слова поднявшийся от сохи. Он закончил педучилище, преподавал в средней школе. А когда в республике нашли нефть, эта находка коснулась и его. Он начал свою деятельность в нефтяной отрасли помощником бурового мастера и дошёл до уровня одного из московских начальников. У него было трудное детство. Его отец погиб на фронте, и он остался единственной опорой для матери и двух младших братьев. Жизненные трудности закалили его характер, научили бороться за выживание. Да и природа не обделила его талантами; любое дело спорится в его руках: возьмётся ли он за гармонь, она тут же у него запоёт, скажет слово – попадёт не в бровь, а в глаз, любую свою мысль так и «влепит» в чувства, и в память собеседника. Хотя Аклим Касимович не очень любил разговоры о национальных проблемах, о борьбе за суверенитет, но всё же интересы народа старался отстаивать. Где бы он ни работал, везде оставлял после себя построенные в современном стиле, оснащённые дорогим оборудованием и мебелью здания больниц, домов отдыха, дворцов культуры. Впрочем он не забывал и о родственниках, и о детях своих. Хотят ли они поработать в Америке или, например, в Ираке – пожалуйста! Надоела атмосфера Казани – для них всегда готова подходящая работа и удобная квартира в Москве. Короче, в нём сочетались издревле характерные для татар качества: склонность к дипломатии, умение находить общий язык с представителями разных наций, отвечать добром на добро. А если необходимые полезные свойства, такие, например, как деловитость, начинали вдруг иссякать, угасать, Аклим Касимович умел вновь пробудить их в себе и обновить.

В то же время ему постоянно приходилось бороться за своё тёплое место под солнцем. Партаппарат чуть было не выбил его из колеи. В отношении к Мухаметзянову вполне определённо отражается стиль Табеева в подборе и продвижении кадров.

Итак, Аклим Касимович находится во главе Елабужского управления добычей нефти. Дела его идут припеваючи, переходящее Красное знамя, различные похвальные грамоты, премии – успевай только получать! Несмотря на это, ничуть не считаясь с его личным желанием, вдруг взяли и отправили его подальше, с глаз долой, в Бугульму, на нефтепровод «Дружба». Очень ему не хотелось покидать Елабугу, насиженное место. Причину такой необходимости никто, конечно, не объяснил: то ли он где-то неосмотрительно проявил излишнюю самостоятельность, то ли при очередном гостеприимстве не выразил должного восторга, теперь уже сказать трудно. Но, видимо, Аклим Касимович в рубашке родился, не проработал он на новом месте и года, как Табеева отправили послом в Афганистан. Татарстаном стал руководить Рашит Мусин. За короткое время своего правления он, как Юрий Андропов, успел своими праведными делами оставить в народе о себе хорошее впечатление. В частности, успел назначить нового генерального директора объединения «Татнефть». Это и был тот самый «опальный» Аклим Мухаметзянов. Как правило, каждое слово, каждое движение руководителя находится под пристальным вниманием народа. Если он сделал даже совсем незначительное доброе дело, оно возводится народом до огромных размеров, но зато уж если он чуть-чуть ошибётся, это тоже раздувается до неимоверных объёмов. Признаком допущенной промашки является появление в народе различных анекдотов, пересудов. К тому же жестокая действительность только и ждёт, чтобы оплошность руководителя вылезла наружу. Например, фольклор о Хрущёве, Брежневе – это общее достояние всего нашего многонационального советского народа. А у них ведь ещё в каждой области страны есть свои посланники, реализующие их волю на местах, эдакие маленькие божки, а уж первый секретарь в своей республике – это полновластный хозяин, что хочет, то и делает. Разговоры о странностях Табеева, происходящих от неограниченности его власти, начали широко распространяться в народе. Не знаю, доводили ли приближённые Табеева эти разговоры до его слуха, но сарафанное радио исправно доносило информацию о каждом его движении, о каждом поступке руководителя до уха каждого интересующегося, а те в свою очередь делились со своими соседями. Для каждого считается престижным первым артистично рассказать новую побасёнку, дескать, вот что только мне известно.

Судьбы руководителей Татарстана в конечном счёте были в руках Табеева. Он сказал – всё, отрезал, никаких возражений, никаких сомнений быть не могло. Он мог быть одновременно и человечным, и жестоким. Если ты понравился ему – будешь купаться в его доброте и любви, а если не сумеешь подобрать ключ к его ухабистому, как теория социализма, характеру, то тут уж пеняй на себя. После этого ни на пленумах, ни на больших торжествах тебя не увидят. Сам виноват.

В елабужской среде при каждом удобном случае любили рассказывать одну историю, не знаю, насколько она правдива, сам я свидетелем этих событий не был, так что полностью взять на себя грех не могу.

Не то в Сарманове, не то в Актаныше (в общем-то это неважно) Табеев назначил первым секретарём одного юнца, у которого почти ещё молоко на губах не обсохло. «Через два месяца приеду, проверю твою работу», – сказал он юнцу. Молодой хозяин, готовясь к встрече благодетеля, приказал очистить поля от сорной травы, поправить дороги, приготовил место для ночлега со взбитыми перинами. Больше всего его беспокоил званый обед. Ещё не знавший о странностях Табеева, молодой секретарь заставил стол хрустальными рюмками, серебряными и золотыми вилками и ложками, купленными в соседнем районе. Стол получился богатым, дорогие вина так и сияли на солнце, одних только салатов множество видов, всё расставлено удивительно красиво, со вкусом. Дитя природы, молодой хозяин сам лично протёр каждую ложку.

Табеев, выйдя из машины и взглянув на роскошный стол, воскликнул: «Что это такое?! Сейчас уборочная, а тут у вас ресторан или пикник! Немедленно замените все рюмки простыми стаканами!» К несчастью, чего только не было припасено для этой встречи, а вот приготовить гранёные стаканы никому и в голову не пришло. Началась суматоха, суета, все кинулись искать стаканы, в карманах халатов, в бардачках машин, обнаруженные где-то заброшенные десятикопеечные стаканы бросились мыть с мылом. Табеев, пыхтя сигаретой, стал нервно похаживать вокруг приготовленной на опушке леса трапезы, его раздражённое состояние чувствовалось во всём – в расширяющихся ноздрях, в пятнах, выступивших на лице. Наконец, нашли несколько стаканов, и молодой секретарь, взмокший от волнения, дрожащей рукой начал наполнять стаканы. Табеев взял в руки свой стакан, пожелал успехов местным труженикам и, не оттягивая дело надолго, тяпнул. Сопровождающие его лица последовали этому примеру. У молодого секретаря, видимо, совершенно отсутствовал дар предвидения, ему и в голову не приходило, что светлое будущее его самого и его детей может как-то зависеть от стакана этой «святой водицы», он чуть пригубил свой стакан и поставил его обратно на стол, посчитав неприличным выпивать на глазах у большого начальства, да и день ещё только начался, впереди дел невпроворот. Вот так, оказывается, и скаковая лошадь может споткнуться на ровном месте. Табеев, даже не прикоснувшись к салатам, к жареным уткам и курочкам, к ароматным беляшам, прикрытым салфетками, откусил лишь половинку зелёного огурчика и кивнул своим сопровождающим:

– Здесь сидит анонимщик, пошли отсюда!

То, что застолье для него не имеет большого значения, понять нетрудно: ведь в соседнем районе также среди сосен его ждёт с такими же беляшами другой местный хозяин.

Через две недели на бюро был рассмотрен отчёт этого «анонимщика» о ходе работ по сбору урожая. Естественно, не сумев пройти этот мост над адом, молодой секретарь так и слетел с высших эшелонов власти. Потом бывший первый работал простым агрономом в одном из колхозов, главы районов всегда обращались к нему за советом, когда готовились к встрече Табеева.

– Ты же его встречал, чем ты его кормил, поил? – спрашивали они.

– Зря не утруждайтесь, – отвечал он, хитро подмигнув, – ему много не надо, всего лишь стакан водки и половинка огурца.

Так что, тот, кто сумел угодить вкусам Табеева, тот жил припеваючи, как сыр в масле катался. Его широкая натура для многих оказалась полезным прикрытием. Например, в те годы в ходу было многозначительное выражение «табеевская дача». Дачи, названные его именем, самому Табееву и во сне не снились, разве что в Афганистане, когда он ходил с автоматом на шее, ему могло присниться что-то подобное. Под видом «табеевской дачи» многие главы районов отстроили себе роскошные особняки в укромном уголке природы, хорошо скрытые от людских глаз. В каком бы районе Татарстана ты ни оказался, после некоторого общения тебе непременно показывали табеевскую дачу, табеевскую пасеку, табеевскую фазенду. Из двух одно – или ты сидишь в любимом табеевском доме, или тебе на него ткнут пальцем. Как правило, этот дом находится у подножия горы, откуда пробивается родник, или это может быть поляна в сосновом лесу или хотя бы пасека.

Секретаря райкома, не сумевшего соорудить «табеевский дом», в то время и за человека не считали. С хозяином, не имевшим своей виллы, разговаривали нехотя, руководство республики в такой бесперспективный район меньше выделяло удобрений, машин, строительных досок, а норму сдачи государству хлеба, яиц, шерсти, молока то и дело повышало. «Дача» держала республику в своих руках, вносила коррективы в планы на будущее, поскольку в тех работах, где бывал Табеев сам, он что-то обещал, что-то добавлял или убавлял, если, конечно, был в хорошем расположении духа, а его проворные помощники на другой же день оперативно доводили волю хозяина до соответствующих инстанций для исполнения. А невезучие «бездачные» районы, стало быть, как медведи зимой, сосали лапу. Выделенное Москвой одеяло в какую сторону ни тяни, оно всё одно и то же, не прибавляется, на всех его не хватает.

Романтичность Фикрята Табеева граничила с наивностью. Мне самому лично довелось побывать в его рабочем кабинете три раза. Может быть, следовало бы сказать «удалось» побывать, это уж история сама подправит. В первый раз я пришёл к нему, когда с большим трудом включённое в план строительство студенческого общежития института было приостановлено. Тогда он мне хорошо помог, позвонил кому следует, справедливость была восстановлена. В следующие два раза я был у Табеева не по своей инициативе, а по вызову, когда меня утверждали проректором, а потом – ректором. Отдел науки и высшего образования считал необходимым предварительно показать меня ему, чтобы заручиться поддержкой первого лица республики. Надо сказать, Фикрят Ахметзянович очень чутко и внимательно относился к Елабужскому пединституту. Ректором института он всегда назначал историков, тех, кто с ним учился в одно время или даже в одной группе, короче, кому он доверял. А может, просто его помощники, заместители старались ему угодить. Оба раза он встретил меня радушно, вышел из-за стола и почтительно поздоровался. Оба раза беседа шла примерно в одних и тех же выражениях:

– Ну что, согласен взвалить на себя этот тяжёлый груз?

– Если доверите, согласен.

– Да я готов все вузы Казани отдать за Елабужский пединститут, очень нужные кадры он готовит для села. Из Казани ведь никого не заставишь ехать в деревню. И что они держатся за этот затхлый городской воздух? У тебя какая специальность?

– Татарская литература, в основном я работаю в области критики.

– Вы, языковеды, интересный народ. Вечно плутаете меж трёх сосен. Одни говорят, правильнее писать «эшлэпэ», другие говорят, нельзя так сильно искажать слово, достаточно – «шлэпэ», третьи считают, лучше оставить русский вариант «шляпа».

Устав от своего монолога, он глянул на меня и неожиданно заключил:

– Вот ты и разберись со всем этим, так сказать, внеси ясность и мне доложи. Пока!

Вот и такого уровня проблемы успевал ставить Фикрят Ахметзянович Табеев, ныне раб Аллаха.