Руководители времён перестройки, в том числе руководители высших учебных заведений, любят теперь пофилософствовать, говоря: «Работать стало исключительно трудно. Не дают даже предметов первой необходимости, денег мало, порядка нет. Вы-то хоть во времена застоя успели и пожить в своё удовольствие, и работу свою показать». В их словах есть, конечно, доля правды. В те сумбурные времена за счёт татарстанской нефти, выкачиваемой за бесценок, за счёт якутских алмазов, узбекского хлопка, за счёт лесов Коми мы довольно щедро пользовались бюджетными деньгами. Столы ломились от яств, гости за столом не переводились. Теперь все эти богатства разграблены, растрачены шаром-даром, деньги ушли за рубеж.

И всё-таки, как говорят старшие, посмотри один раз вперёд, а пять раз назад. Лично я ни за что не хотел бы возврата застойных времён, когда личность человека, его воля сломлены, инициатива задавлена, когда ты не имел возможности достичь какой-либо иной цели, кроме как спущенной сверху. А сколько различных общественных организаций, ничего не производящих, призванных только связывать по рукам и ногам старательных деловых людей, кормилось в то время от общественного пирога! Если одну руку удерживал Центр, другую выворачивал партаппарат. Все они, как звенья одной цепи, шагали в одной шеренге, рьяно исполняя свои обязанности, чтобы не лишиться своих тёплых кресел. О парткомиссиях, имевших право вмешиваться во все дела и считавших показателем своей работы непременно сломать то, к чему они прикоснулись, уже была речь выше. Кроме того, такое же неограниченное право вмешиваться во все дела имела организация номенклатурных ветеранов, которые считали себя специалистами во всех областях, а свою прожитую жизнь образцом для подражания. Наказание, назначенное от имени партии, имело в то время наивысшую силу. Оно, как клеймо на шее раба, было заметно издалека и имело существенное влияние на формирование мнения о человеке.

Да что там далеко ходить, всего лишь пять-шесть лет назад в высших учебных заведениях ни одно дело не делалось без разрешения, без приказа, без печати обкома партии. А теперь совсем другие времена. Каждый живёт, действует по своему усмотрению, в меру своих сил и способностей. Никогда ещё администрации не давалось столько свободы, самостоятельности и столько прав. Запугивание играми в выборы тоже уже надоело. Действительно, если бык падёт – мясо, подвода сломается – дрова, кажется, мы пришли теперь к такому периоду времени. Может, это и есть истинная свобода?

Теперь играючи делаются такие дела, которые в наше время нам не снились даже в самых фантастических грёзах. Если твоему близкому другу понадобилось тёплое местечко, ректор спокойно может открыть для него в своём заведении свободную вакансию, назначить его проректором, ещё и помощника выделит, чтобы сильно не перетруждался, по собственному усмотрению изменит штатное расписание, размеры оплаты труда, может назначить премии, кому пожелает. Руководство вуза в любой момент может собраться и махнуть куда-нибудь в Китай или в любую другую зарубежную страну, чтобы немного развеяться от повседневной рутинной работы. Ни перед кем отчёт держать не надо, ни перед министерством в Москве, ни перед партийными организациями. Никто не вызовет тебя на ковёр за невыполнение плана по строительству учебного здания или общежития института. Нет необходимости угощать строителей за свой счёт. Всё можно свалить на «общий бардак». Сейчас каждый занят своими личными интересами, становится депутатом, покупает престижную машину… В 1986 году, хотя влияние партаппарата уже намного ослабло, его положение серьёзно пошатнулось, но он ещё не совсем выпустил вожжи из рук и судьбы деятелей науки вершились пока им. Летом того самого 1986 года, попрощавшись с елабужским обществом, я выехал в Казань. Добрые, меланхоличные пароходы типа того, на котором мы приплыли когда-то по Каме, уже не ходили. Теперь в татарскую столицу нас по-деловому, всего за пять или шесть часов мог доставить «Метеор» или автобус.

Несколько раз я обращался с просьбой дать мне работу в моём родном университете, где я учился и работал. Но ректор был в отпуске, «Без него ваш вопрос решать неэтично», – сказали мне, и обком, в соответствии с договорённостью с Министерством образования РСФСР (обменявшись официальными письмами), направил меня в педагогический институт на кафедру русской литературы. Хотя в душе у меня и было чувство обиды, но как бесправный человек, я ничего поделать не мог. Ладно, хоть ниже уровня профессора меня опустить не могли. Может, кто-то захотел меня испытать, дескать, пусть попробует простым преподавателем поработать, это тебе не в ректорской машине разъезжать.

Ректор института Рузаль Юсупов, недавно получивший эту должность, принял меня радушно. Мы были с ним давно знакомы, учились примерно в одно время, в течение нескольких лет подряд он был у нас в Елабужском пединституте председателем комиссии по приёму госэкзаменов, и мы относились к нему очень почтительно, можно сказать, носили на руках. То ли поэтому, то ли, как говорят в народе, кресло ещё не успело его испортить, во всяком случае, он даже предложил мне какую-то руководящую должность. В то время, я думаю, его предложение было искренним, позже, правда, под влиянием молвы или в силу каких-то других причин, он несколько изменил своё отношение ко мне. Что поделаешь, все мы в одной упряжке, дети своего времени.

На кафедре моим непосредственным руководителем был заведующий кафедрой Бушканец Ефим Григорьевич. С первых же дней между нами установились тёплые дружественные отношения, хотя, оказывается, у него были основания смотреть на меня с недоверием. Однажды он отвёл меня в сторонку, где нас никто не мог слышать, и рассказал следующую историю:

– Вечером звонит телефон, звонок, похоже, междугородний. Говорю: «Слушаю вас». В трубке: «Вы взяли на свою кафедру Галиуллина, они с вашим ректором друзья, так что постараются вас сместить с должности заведующего. Он вообще очень плохой человек». – «С кем я говорю, представьтесь, пожалуйста». – «Не всё ли равно? Я – правозащитник». – «Я не разговариваю с незнакомыми людьми, которые боятся представиться», – сказал я и положил трубку.

Немного помолчав, Ефим Григорьевич добавил: «Не волнуйтесь, на каждый роток не накинешь платок, не стоит стареть из-за пустяков».

О, если бы этот профессор знал, сколько подобных и гораздо более грязных пасквилей уже прошло через мою бедную головушку, он бы не стал делать секрета из телефонного звонка, раздувать из мухи слона. Распространение различных порочащих меня слухов, отрицательные анонимные отзывы на мои книги, стремление внести раздор в мою семейную жизнь (узнав о ревнивом характере моей жены, то и дело специально домой звонили женские голоса), – всё довелось мне познать, пережить, если кому рассказать, и не поверят. А сколько мне пришлось написать объяснительных на различные жалобы, без конца поступающие в республиканские правовые органы. Бросать в колодец камни легко, трудно их оттуда доставать. Всё это было в Елабуге, и вот теперь я в Казани, но и тут продолжается то же самое, опять тревожат моё и без того израненное сердце. Это уже, действительно, похоже на преследование зайца барабанным боем.

Впрочем, я отвлёкся, речь ведь сейчас о Бушканце. Он оказался не только талантливым, пытливым учёным, но очень воспитанным, интеллигентным и честным человеком. В течение года Ефим Григорьевич присматривался ко мне, наблюдал, изучал мои методы работы и в конце концов пришёл к мысли передать мне заведование кафедрой. Оказывается, в ректорате уже давно был с ним такой разговор: «Возраст у вас солидный, много лет вы у нас хорошо, безупречно проработали, если найдёте замену, то от заведования кафедрой вас освободим, в должности профессора будете работать, сколько захотите».

На основании этого разговора Ефим Григорьевич, написав заявление, приложив к нему необходимые документы, направился к начальству, но там его ждал от ворот поворот. «У нас к вам нет никаких претензий, продолжайте свою работу», – сказали ему. В переводе на простой язык это означало: нечего тут мешаться со своими бредовыми идеями, ваше мнение никто не спрашивает, ждите указаний сверху. Короче, унизили, щёлкнули старика по носу. Вот ведь, бесправный интеллигентный человек не мог даже оставить работу, когда и как он этого хотел. Указаний сверху долго ждать не пришлось. Когда меня перевели профессором в КГУ, Ефима Григорьевича вызвали, попросили вернуть заявление об уходе и передать заведование недавно пришедшему на кафедру кандидату педагогических наук.

Но это произошло уже после моего ухода с кафедры. В один из прекрасных весенних дней 1988 года меня пригласили на работу в университет, в КГУ, куда я и стремился, на кафедру русской и зарубежной литературы. Один из влиятельных руководителей университета, проректор Миркасым Габдулахатович Усманов сам нашёл меня дома и провёл со мной очень строгий разговор в предельно категоричном тоне. С суровым выражением лица он сказал примерно следующее: «Твоя биография нам хорошо известна, о числе твоих выговоров, так же как об орденах и медалях, наслышаны, но, помня русскую поговорку «За одного битого двух небитых дают», мы решили дать тебе возможность поработать здесь, где ты учился и работал. Только у нас придётся трудиться засучив рукава, до седьмого пота. Учти! Свои ректорские замашки оставь!» Чувствуя его заботливое, благожелательное отношение ко мне, пробивающееся сквозь его суровый внешний вид, я, едва сдерживая внутреннее ликование, обещал «исправиться» и всё сделать как надо.

Казань мне знакома, близка, это единственный центр для всех рассеянных по земле татар. Я живу здесь пока без семьи в общежитии пединститута, расположенном в центре города, что напоминает мои студенческие годы. Друзья и родственники не дали мне испытать чувство одиночества, оторванности от семьи. Из писателей Мухаммат Магдеев частенько захаживал справиться о моём житье-бытье, сам я часто встречался с Фаритом Юсуповым, моим одногруппником, директором института национальных школ. Только у него на работе можно было попробовать такой необыкновенно вкусный чай. В выходные, если я не уезжал в Елабугу, мой братец Афгат меня обязательно навещал. Он был очень вальяжным и недоступным, когда работал в обкоме партии, но с годами, повзрослев, став профессором, простые человеческие черты в нём стали проявляться сильнее.

Пусть не обижаются на меня все мои очень уважаемые казанские друзья. Здесь я хочу рассказать подробнее об одном из них – о Ринате Гимадееве, теперь уже покойном. В его лице я обрёл в Казани очень сильную духовную и иную всестороннюю поддержку. Его судьба весьма показательна для тех времён. Это был в истинном смысле слова большой души человек, способный успокоить самые горячие душевные терзания людей. В нашей среде не отыщешь такого человека, во всяком случае, мне больше не встретился. Он был очень благовоспитанный, скромный, стыдившийся и даже терявшийся от ругательного слова. Это шло от его внутренней культуры. Его сдержанному и в то же время внутренне привлекательному характеру вполне соответствовали его сухощавая стройная фигура, круглый овал лица, всегда красиво причёсанные волнистые волосы. Только вот очки на нос он надел слишком рано. Обычно, когда ты впервые встречаешь человека в очках, не задумываешься о возможности «альтернативного» варианта, значит, так надо.

Ринат Гимадеев родился и вырос в Казани, в Татарской слободе, там же закончил школу. Поскольку он рано остался без отца, пришлось поступить в ФЗУ (фабрично-заводское училище), чтобы побыстрее освоить рабочую специальность и начать работать. Поработав некоторое время на заводе, он поступает на физический факультет Казанского университета и успешно его заканчивает. Тем не менее проблемы физической науки его мало волнуют.

Прежде всего, он уходит в большой спорт, долгие годы держит первенство в Татарстане по бегу на 800 метров. В это время он постоянно передаёт в газету «Комсомолец Татарстана» информацию с беговых дорожек, что в конечном счёте приводит его ко второй основной специальности – журналистике. Он становится профессиональным журналистом. Заметив лёгкость его пера, партаппарат проявляет заботу о повышении уровня его теоретической подготовленности и направляет в Ленинград на учёбу в Высшую партийную школу. После возвращения из Ленинграда со вторым дипломом о высшем образовании его назначают инструктором обкома партии в отдел науки и вузов. Будучи ответственным за процесс обучения в учреждениях образования Татарстана, он несколько раз приезжал в Елабужский педагогический институт с различными комиссиями, проверками. Позже мы с ним подружились. Ринат Гимадеев по своей природе был человек очень осторожный, даже недоверчивый, не сразу раскрывающийся, будто воспитанный в суровые 37-е годы. А для людей, прошедших адские муки всяких проверок, он готов был душу отдать, поэтому его широкая душа сумела вместить и объединить столько самых различных людей. Когда его среди нас не стало, сближавшие нас нити его возвышенной души оборвались. Мы не сумели без него сохранить единство, рассыпались.

Ринат был прежде всего человеком дела. Очень редко в наше время встречаются люди, которые с такой ответственностью и тщательностью, как он, выполняют порученную работу. Это его качество было преобладающим и при его работе заведующим сектором печати в обкоме партии. Каждую выходящую в Татарстане газету он прочитывал очень внимательно, собирал авторов, делился с ними своими мыслями и предложениями. При нём публикации на русском языке, касающиеся татарского народа, не имели негативной окраски. И вот такой кристально честный, чистый человек безвременно ушёл из жизни. Я не собираюсь кого-либо винить, однако это очень показательно.

Однажды в обком партии из Мамадыша, от одного из сотрудников редакции пришло письмо, в котором автор как честный коммунист, преданный своему родному краю (так он себя именовал), посчитал себя обязанным сообщить, что Р. Гимадеев несколько лет назад приобрёл в Мамадыше сруб, а деньги за него так и не заплатил. «Сигнал» получили. Начинаются проверки. Выясняется, что сруб вовремя благополучно оплачен, но домик из этого сруба на один квадратный метр превышает дозволенные в тот период нормы. Ринат Ганиевич как законопослушный гражданин не спорит, соглашается «сократить» свой домик, но поскольку у него уже была путёвка в санаторий, он решает вначале отдохнуть. Главный идеолог республики отнёсся к его проблеме сочувственно, сказал, что пока он это письмо никому показывать не будет, так что тот может спокойно отдохнуть. Но всего через несколько дней секретарь, собрав всю обкомовскую надстройку, зачитал это письмо вслух, размеры дачного дома также были предметом обсуждения данного собрания. Всем этим явлениям «с партийной точки зрения» была дана отрицательная оценка, и перед секретарём обкома партии Усмановым поставлен вопрос о переводе Гимадеева на другую работу.

К возвращению Рината Ганиевича из отпуска подлость в отношении его была уже совершена. Ясно, что человек с «подмоченной репутацией» в партаппарате оставаться не может, придётся переходить на другую работу. Как в насмешку ему, не привыкшему отказываться ни от какого дела, предлагают место первого заместителя председателя комитета по борьбе с пьянством. Внешне вроде бы неплохое место, приличная зарплата, служебная машина, работа несложная: сдай в назначенное время отчёт о «результатах борьбы», составленный по данным местных руководителей, проведи парочку показательных мероприятий – и почивай себе на лаврах. Но как при этом обрести душевный покой, авторитет в семье и среди людей. Наш известный современный писатель М. Магдеев в своей документальной повести-воспоминаниях пишет: «История – это горький опыт человеческого общества». Наверно, он прав. Нам внушали в соответствии с теорией марксизма, что содержание истории составляет классовая борьба, но в реальности борьба происходит не между классами, а между людьми и погибают в ней не классы, а реальные люди. Вот и Рината Гимадеева свой класс отверг, вытеснил из своих рядов. Эта несправедливость оставила в его сердце глубокую обиду, чувство униженности и оскорблённости. Но в этот самый период, как бы назло обстоятельствам, он защитил кандидатскую диссертацию и начал преподавать в университете на кафедре журналистики.

Но несправедливо нанесённая рана была слишком глубока и так и не дала ему обрести душевный покой. Говорят, все обиды, с которыми человек не может справиться, забыть, уговорить себя, образуют опухоль в организме. Ринат Ганиевич Гимадеев в расцвете сил, в пятьдесят лет умер от опухоли мозга. Этот приятный, интеллигентный человек стал очередной жертвой аппаратных игр. И таких жертв не счесть. Сколько талантливых, умных людей погубила наша несправедливость, жадность, зависть, жестокость. Чтобы родить сына и вырастить из него мужчину, нужны годы, или чтобы вырастить дерево, нужно не менее пятидесяти лет. А для того чтобы уничтожить человека или спилить дерево, хватает всего нескольких минут.

Хотя Ринат и проработал в партаппарате довольно долго, но так и не смог приспособиться к взаимоотношениям в этой среде. Истинные партаппаратчики так привыкают к постоянной борьбе, к коварству, что кажется, нет силы, способной сбить их с этого пути. В своё время много шума было в печати о противопартийных делах первых секретарей некоторых районов Камского побережья, правовые органы, различные комиссии занимались ими довольно долго, но это их, как говорится, не выбило из седла, выправились и продолжили свою деятельность. А Ринат Гимадеев не сумел воспитать в себе такой «нордический» характер, что делать… Он остался верен собственной совести. В больших столичных городах, таких как Казань, человека оценивают по тому, в какой квартире он проживает, то есть имеет значение всё: проект, размеры, число балконов-лоджий, этаж, район расположения. Именно с квартиры начинается деление людей по сортам, видам и кастам. Если ты живёшь в престижном доме, в квартире, вызывающей зависть и недовольство участников уличных пикетов, значит ты – человек. Ну и пусть шумят, раз это доставляет им удовольствие. По требованию горлопанов, создающих бурю в стакане воды, то и дело митингующих на площади Свободы, никого ещё из их элитных квартир не переселили в меньшие по размеру.

Имея за плечами два партийных выговора, я, конечно, не мог претендовать на жильё на улицах Чехова, Горького, Толстого, Гоголя, Маяковского, расположенных в престижном районе города, хотя значительную часть своей жизни я посвятил преподаванию творчества этих писателей. Моя судьба как «опального» члена партии могла решаться только на улицах, носящих имена наших татарских писателей или в районе «знаменитого» 39-го квартала. Ни друзей, ни родных в партаппарате или в руководстве у меня нет. Для них я был рядовой проситель без определённого места жительства.

И всё же у меня были основания надеяться, мечтать и выставлять свои требования. Своё жилище в Елабуге я сдал в фонд института. Министерство образования РСФСР перечислило в Казанский исполнительный комитет деньги на мою будущую квартиру. Я приглядел себе квартиру в Ленинском районе в новом высотном доме, на нужном мне этаже и стал собирать подписи в документе, называемом формой № 2.

Секретарь парткома Казанского государственного пединститута Зуфар Мифтахов, покрутив в воздухе своей красивой авторучкой, без проблем поставил свою подпись, как и обещал. В дальнейшем дело приняло несколько неожиданный характер. Я хочу привести здесь описание мелких для большой политики личных «бытовых» проблем не для того, чтобы выразить кому-то свою обиду или хотя бы излить душу. Просто я хочу попытаться выявить некие внутренние законы, приводящие человека к его противоестественному состоянию.

Женщина, председатель профкома института, увидев мои документы, сказала: «Я не могу такое дело взять под свою ответственность, пусть ректор решает». И я отправился к ректору.

– Председатель профкома, не объясняя причин, не подписывает мои документы на квартиру, к вам отправила. Свободная холостяцкая жизнь в общежитии уже надоела порядком, скорее бы уж мне переехать, Рузаль, – обратился я к нему по-свойски.

Ректор, не спеша, полистал лежащие перед ним документы, задумался. Чувствую, вокруг этой проблемы были какие-то разговоры.

– Сам ведь знаешь, Талгат, профком – организация самостоятельная, теперь моей команде не подчиняется, я не могу ей приказать, как в ваше время, – проговорил он, – председатель профкома заходила ко мне, говорит, мне совесть не позволяет дать квартиру Галиуллину, минуя очередников, ветеранов войны, ветеранов труда, многодетных семей и семей, живущих в подвалах.

– Так квартира мне уже выделена, решение профкома имеется, только бумаги осталось отнести. Приехав из Елабуги, я вообще в очередь не вставал, специально для меня деньги были перечислены.

Но разговор с ректором, к сожалению, не имел успеха. Чувствовалось, что над ним давлеют какие-то силы. А вскоре он и вовсе засобирался уходить, сославшись на срочные дела.

Добиваясь квартиры, я ещё долго ходил по инстанциям и везде ответ был один:

– Вы правы, но мы вам ничем помочь не можем.

С этим пустым ответом в кармане, погружённый в зелёную тоску, ходил я по казанским улицам с многочисленными оборонными предприятиями, химическими заводами, учебными заведениями. Когда-то молодой Тукай въезжал на эти улицы на паре лошадей в надежде на счастливое будущее, но так его и не обрёл. Казалось, только весеннее солнце, лаская меня своими тёплыми лучами, разделяло со мной мою глубокую обиду. «Вот так мы и мельчаем, – размышлял я в отчаянии, – наши стремления к высоким идеалам вдребезги разбиваются о твердолобую банальную реальность». Оказывается, как бы тебе не было плохо, в этой бессмысленной суете сует ты всегда должен быть готов к ещё более худшему.

Правда, у меня нашлось немало друзей и просто сочувствующих мне (спасибо им), которые, пытаясь мне помочь, вели доверительные разговоры с ректором.

– Почему вся забота должна ложиться на плечи пединститута? – убеждал ректор. – Мы выбили ставку, взяли на работу. Во всём остальном пусть другие помогут, например Союз писателей, он ведь его член.

Что делать выкинутому на улицу бедному татарскому учёному, беспомощному, бесправному члену социалистического общества? Пришлось отправиться на поиски Туфана Миннуллина, бывшего тогда председателем Союза писателей Татарстана. Говорили, он сейчас работает над новой пьесой в тиши.

Квартирный вопрос, похоже, был самым больным местом и в писательской организации.

– С квартирами у нас дела обстоят очень плохо. Мусагит Хабибуллин сознательно упустил удобный момент получения денег для Союза. В горсовете мы в числе самых злостных должников, и рот не дают открыть.

Хорошенько пошумев, выпустив пар, Туфан Миннуллин всё же поставил свою подпись ровно в середине заявления, исправив при этом 50 метров на 30. Но этого оказалось недостаточно. Моё заявление должно было пройти обсуждение и утверждение на президиуме Союза писателей Татарстана. Я возлагал большие надежды на эту организацию, состоящую из людей, как принято считать, самой гуманной профессии, всегда готовых подать руку помощи попавшему в беду человеку. Тем более, что сам я состою членом Союза с 1968 года, аккуратно плачу взносы, до сих пор не получал ни квартиры, ни машины и даже помощи в издании своих книг. Кроме того, большинство членов президиума мои близкие знакомые, с которыми я часто встречался, общался, переписывался. И действительно, известные наши поэты Гарай Рахим, Ренат Харис и прозаик Рафкат Карами отнеслись к моему вопросу с пониманием, не промолчали, а выступили в мою защиту. На поддержку Рафаэля Мустафина, секретаря парткома Союза, я не надеялся, так как мы оба люди одного «цеха» – критики, две головы в одном котле – это слишком много. И тут я не ошибся. Его аргументы хотя и не были убедительными, но мнение было вполне определённое:

– Конечно, я согласен, Галиуллину надо помочь, но я против того, чтобы, потеснив фронтовиков, очередников, отдать наши несчастные метры человеку, который живёт в Казани всего лишь восемь месяцев и даже не состоит у нас в списке очередников. Голосовать за это не могу, совесть не позволяет.

Поэт Ильдар Юзеев тоже был членом президиума. Никто из критиков не рассматривал его творчество так тщательно, так подробно и с такой любовью, как я. Хотя мы с ним и не были, что называется, закадычными друзьями, но часто общались, интересовались делами друг друга. Много раз он бывал на встречах в Елабужском пединституте. В отношении моей проблемы он повёл себя как герой его поэмы «Последняя ночь» Мефистофель.

– Я не против того, чтобы помочь Талгату, он хороший критик, от общественных нагрузок никогда не отказывается. Но всё же я не могу поддержать идею предоставления ему квартиры из нашего фонда, тут и очерёдность нарушится, и порядок. У меня и у самого жилищные условия очень плохие, просто жаловаться не хочу. Давайте мы напишем ректору пединститута письмо с ходатайством помочь в этом вопросе. При голосовании я воздержусь.

Действительно, когда решался мой вопрос, Ильдар Юзеев сидел, опустив голову, стыдясь и переживая, что не может мне помочь. Я его очень хорошо понимаю.

Очень резким и довольно странным было выступление не очень хорошо знакомого мне молодого человека крепкого телосложения, со смуглым лицом и чёрными усами:

– Туфан Миннуллин на отдыхе, наши проблемы его не волнуют. Если поднимешь ему настроение, придя с большой сумкой, он какую угодно бумагу подпишет. Ему что, союзное добро – не своё, не жалко, вот взял и подмахнул, я категорически против.

Молодой человек оказался председателем профкома. Я сидел удивлённый его смелостью. Как можно так рубить с плеча о том, чего не знаешь, и не был свидетелем. Тем более, что авторитет Туфана Миннуллина в этой среде был непоколебимым, известно было также, что лучше не навлекать на себя его гнев. Руководители Союза писателей, бывшие до Туфана и особенно пришедшие после него, обычно предпочитали бессловесных юнцов, способных только на то, чтобы таскать за руководителем сумки и шептаться только у него за спиной. Но и в данном случае чувствовалось, что великий драматург наплевательски относился к проблеме выбора своих помощников, недооценивая роли «винтиков» в некоторых делах. Впрочем, причина смелости юноши через некоторое время прояснилась: оказывается, уже был решён вопрос о его переводе на работу в редакцию журнала «Чаян». Таким образом, я попался под горячую руку, сам виноват. Теперь это уже известный юморист, автор оригинальных рассказов, романов, то есть талантливый прозаик, один из ведущих сотрудников журнала «Казан утлары», уже человек зрелый, глубже понимающий жизненные коллизии. Мы с ним давно и прочно подружились.

Всё же строгость моих коллег по перу не испортила мне настроение. Я ругал только себя за то, что нарушив давно заведённые правила, я пришёл к председателю с пустыми руками и ушёл не солоно хлебавши. Я посчитал неприличным делать какие-то подношения при обращении с просьбой. Подтвердить это может Гараф-ага Шарафутдинов, бывший в то время директором Татарского книжного издательства. Мы вместе быстренько съездили к Туфану Миннуллину в обеденный перерыв на его служебном «бегунке». Как бы то ни было, нам всё равно никто не поверил. Конечный результат всех этих хождений был таков: я получил согласие на получение жилья общей площадью не более 20 кв. метров (выражение «общей площадью» добавил хорошо знавший русский язык Рафаэль Мустафин), то есть я отвоевал для своей семьи из шести человек конуру в 8–10 кв. метров. В исполкоме города Казани эта бумага вызвала только снисходительную улыбку. В конечном счёте необходимость в ней вообще отпала. Ректор института, пока я выяснял свои отношения с писателями, оказывается, уже подписал все мои документы.

В настоящее время мы с Рузалем Юсуповым как интеллигентные люди дружески общаемся, обсуждаем общефилософские вопросы типа будущего татарской нации, родного языка. Свои насущные проблемы человек всегда решает сам, один. В нашем «свободном» государстве нет учреждений, обязанных защищать права отдельной личности. В трудную для тебя минуту мир резко разделяется на две части.

На большей стороне – вся система управления, когда-то с воодушевлением созданная нами самими, совершенно равнодушная в отношении отдельного члена общества, на меньшей – ты сам, бесправный, униженный в своём человеческом достоинстве, оскорблённый, вымазанный в грязи, как уличный пёс. Взаимоотношения между сторонами заранее продуманы, придраться не к чему. Сама система власти не вступает с тобой в конфликт, не мелочится. Она направляет против тебя таких же, как ты, членов общества, твоих давних знакомых, друзей. Обвинять их, обижаться на них бесполезно. Они и сами винтики этой системы, типа героев, бросавшихся в атаку с криком «За Родину! За Сталина!», подгоняемые сзади пулемётом. Учение о том, что классовая борьба обостряется по мере продвижения вперёд, оказалось специально придуманным для натравливания людей друг на друга. Например, я и сам не могу винить в своих проблемах кого-то конкретно. В своих колебаниях ректор тоже был прав, защищал свои тылы. Кто писал на меня жалобы? Мои же коллеги, преподаватели, с которыми мы много лет вместе трудились на благо общества.

В этом мире людьми правит мысль, её устремлённость. Подчинив себе душу и тело человека, она направляет всю его внутреннюю и внешнюю энергию к одной цели, пробуждает дополнительные силы, заставляя его постоянно двигаться вперёд. Когда судьба приковывает тебя к постели, поставив на самый трудный, даже опасный путь, энергия и выдержка увеличиваются вдвое и превращаются в прочный бастион, который не в силах разрушить ничто. Сталь может треснуть от перенапряжения, а человек скрипит, кряхтит, но терпит и выдерживает.

По мере разрешения проблем, создавших напряжённую обстановку, воля слабеет, кровь разжижается, тело сникает, как картофельная ботва от недостатка солнечных лучей. Не секрет, что человек с упругим телом, с лёгкой походкой, пройдя процедуру защиты докторской диссертации и издания монографии, начинает протаптывать дорожку в поликлинику или хотя бы носить в кармане таблетки от сердца. В конечном счёте, оказывается, что никто не высечен из камня.

Вот и мне нежданно-негаданно довелось заглянуть в лицо смерти. Имею полное право утверждать, что я на себе ощутил всю её горечь. Совершенно беспомощный лежу на больничной койке, ноги, как брёвна, опухшие, бездвижные, температура не снижается, язык во рту не ворочается, даже капелька тёплой водички не проходит через горло. Пришедшие меня навестить родные, друзья, пристально поглядев на меня некоторое время, не выдерживают, у них на глаза наворачиваются слёзы, и они уходят, мысленно распрощавшись со мной навсегда. Видимо, никто не ожидал от меня такой катастрофы. Ведь до сих пор, не хочу хвалиться, я не знал, что такое болезнь, не знал даже, в какую сторону открывается дверь поликлиники. И вдруг сразу такое…

Видимо, физическое, духовное и нервное напряжение последних двух-трёх лет, похожее на прохождение сквозь игольное ушко, не должно было пройти бесследно, сколько бы ты ни петушился. Так и случилось. Болезнь нашла самое слабое место в моём организме, по нему и ударила. За всё хорошее и за всё плохое однажды приходит расплата, как квитанция из ЖКХ. На моей памяти только двое ушли из жизни, не расплатившись сполна со своим народом, страной и своей честью, это Сталин и Брежнев.

Зная, что всё равно расплата неизбежна, я безропотно принял свою участь. Неизбежность смерти особенно глубоко осознаётся во время тяжёлой болезни. Правда, люди моего поколения, заменившие религию на марксистскую идеологию, не верят уже ни в рай, ни в ад. Дорога в вечность закрыта. Советский народ, лишённый религии и обещанных ему на том свете счастья, свободы и несметных богатств, должен был всё это получить на этом свете, живя в наисовершеннейшем коммунистическом обществе. Но и Шомбая, и Ивана-дурачка посадили в калошу. Ад-то, конечно, показали, а вот рай, уж извините, его на всех не хватило, только для избранных. Короче, неверие в тот свет, и разочарование в этом свете способствовали философскому восприятию неизбежности смерти. Как уж там у Тукая:

Слава самой престижной, расположенной возле Чеховского рынка спецбольницы, так называемой «обкомовской», оказалась сильно преувеличенной. Да, условия содержания больных там, действительно, хорошие, палаты удобные, вокруг больницы прекрасный старинный сад, свежие газеты доставляются вовремя, оборудование – самое современное. Но всё же эта больница не для тяжёлых больных. Так, если у тебя иногда подскакивает давление, желудок слегка барахлит, голова побаливает, в общем, если у тебя болезнь, не представляющая угрозы для жизни, здесь можно полежать, немного отдохнуть и встать на ноги. Расположена она в центре города, желающие могут даже в баньку сходить или домой сбегать помыться.

В этом оздоровительном учреждении, однако, свои испокон веку установившиеся внутренние традиции и порядки, которые ни в коем случае не подлежат никаким изменениям. Состав лечащих врачей сформирован на основе всё того же пресловутого блата. Большинство из них – жёны, дети или иные родственники большого начальства, медицину они не воспринимают как науку. Лечат привычными для себя, универсальными, то есть неопасными для всех болезней лекарствами, за пределы общепринятых мер не выходят. Они очень хорошо понимают, кто держит их на этом тёплом, удобном рабочем месте и всё своё внимание сосредотачивают на пациентах из высших эшелонов власти. Эти уж тут как сыр в масле катаются, лежат в просторных палатах класса люкс.

Не могу сказать, что мне мало уделялось внимания, смотрели, изучали, приглашали именитых профессоров. Однако определить мою болезнь, поставить точный диагноз не сумели. Сначала лечили от подагры, потом что-то ещё нашли. Но температура, результаты анализа крови продолжали вызывать сомнение. Самые лучшие летние месяцы – июль, август, до середины сентября я провёл в этой больнице.

Как всегда, всё начинаешь понимать уже задним числом. Я понял, что я сам частенько легкомысленно относился к своему здоровью. Помню, в Казанском пединституте меня назначили председателем избирательной комиссии. Даже когда я себя плохо чувствовал, температурил, всё же продолжал работать, чтобы не сказали, что на ректорской должности я совсем отвык от «чёрной» работы. Едва справился с этим, пришлось отправиться в путь в Алма-Ату, там мой друг Азат Ахмадуллин защищал докторскую диссертацию, а я уже давно дал согласие быть его оппонентом и отказаться теперь уже никак не мог. Я сам прошёл этот трудный путь защиты на чужбине и очень хорошо его понимал. Когда мы с Нилом Юзеевым прибыли из Алма-Аты в Казань, моё состояние было уже совсем тяжёлое. Не заходя домой, пришлось отправиться в больницу. В огромной больнице, расположенной на пути в Казанской аэропорт, именуемой в народе РКБ, меня за двадцать дней поставили на ноги и дали возможность вернуться на любимую работу. В этой больнице я лежал в одной палате с одним очень почтительным директором научно-исследовательского института. Он по национальности армянин. Я называл его уважительно, как близкого человека, Карим-абый. Он выучил немало татарских крылатых выражений типа «шалт, Мухаммаджан!»

Он был очень нужным, полезным для этой больницы человеком, постоянно налаживал, ремонтировал их компьютеры, вычислительные машины. В связи с этим или были ещё какие-то тому причины, я специально этим вопросом не интересовался, здесь он всегда был в центре внимания. Врачи, лечившие его, нашли у него как он сам выражался, «малюсенький» инфаркт, и всё время суетились вокруг него, симпатичные медсёстры всегда вовремя делали уколы, давали витамины. Одна из самых квалифицированных массажисток (сама врач) каждый день, по меньшей мере два-три часа, находила время, чтобы сделать ему массаж от кончиков пальцев до корней волос, втирала в его тело дорогие женьшеневые мази и масла.

А вечером приходил психолог, чтобы обеспечить больному спокойный, глубокий сон. Под влиянием этого гладкого, красноречивого молодого человека, поражённый его колдовским мастерством, я даже написал шутливый рассказ. Этот рассказ я так никому и не показал, просто это было первым вестником того, что я пошёл на поправку.