Предал милый милую,

Друга друг сердечный,

Подозрение в душе

Засело навечно.

Чувства горькой обиды, унижения и разочарования после собрания ещё долго терзали мою душу, заставляя сердце трепетать и безудержно биться, но всё-таки я не поддался упадническому настроению. Окружающий мир всё равно был прекрасен, солнце светило всё так же ярко. Раз есть солнце, значит есть день, а день – это жизнь.

Всё, что произошло со мной, я не собираюсь объяснять только чьей-то злой волей. Мы все рабы нашей тоталитарной системы, построенной на нашей духовной неграмотности, узости мышления и неумении видеть вокруг ничего хорошего. Просто отречься от него ничего не даст, лучше своевременно осознать это.

Откуда столько злости, мстительности, недоброжелательности? Этот вопрос после собрания долго мучил меня до боли в висках, кровеносные сосуды, раскалившись докрасна, казалось, вот-вот лопнут. Несправедливое преследование, оказывается, это одно из самых страшных явлений на свете. Хоть я и не нашёл надёжного способа борьбы со злонамеренностью и жестокостью (наверно, никто этого точно не знает), всё же некоторые, доступные мне, «секреты» я, кажется, понял.

Прежде всего в глаза бросается один парадокс. Жестокость и человечность, хотя и имеют разную направленность, но в некоторых точках они соприкасаются и даже сближаются. В основе обоих понятий лежат построенные на нравственности или безнравственности представления, специфическое восприятие мира, свои ценности. И всё же злость и жестокость сильнее человечности или милосердия. Особенно в условиях нашего бесправового общества. Кроме того, у первых (злонамеренности и жестокости) характер действия, так сказать «способы работы», весьма разнообразные, простым умом их невозможно ни понять, ни принять, ни объяснить, ни оценить.

Злонамеренность нанизывает поверивших в неё людей на одну нить, как бусинки чёток и, пока намерение не будет выполнено, с этой нити их не отпускает. Необъяснимая колдовская сила, злое намерение, самых разных людей выводит на путь поиска общей цели. При этом никого не волнует, правильная она, эта сблизившая их цель, или нет, поможет ли она в развитии экономической мощи страны или национального самосознания народа, – эти стороны проблемы в расчёт не идут. Единство воли зовёт их куда-то вперёд, на борьбу с кем-то, на тяжбу. Когда потребность в борьбе достигает предела, они бросаются в бой, как разъярённый бык на красную тряпку. Средства борьбы не выбираются, все хороши. Кляузные письма, доносы, анонимные телефонные звонки, сплетни, перешёптывания хотя и влияют на «враждебный объект» лишь как укус комара, но всё же, если удаётся вызвать в нём какое-то беспокойство или неудобство, членами «ордена» это приветствуется и поощряется. В этой борьбе они показывают образец единства. Это временное единение иногда оказывается крепче многолетней дружбы. Даже побеждённая эта сила успевает воткнуть отравленный лук в сердце и достичь своей грязной цели.

В конце концов, злонамеренность всё равно терпит поражение. Тираны, когда приходит время, умирают. Пока гильотина ремонтируется, народ успевает свободно подышать, пожить. Однако отравление ядом злонамеренности, нанесённые ею душевные раны иногда людям приходится залечивать долгие годы. На борьбу с этими демагогами, на каждом углу ведущими пустые разговоры об истине, уходит много сил, отнятых от полезных для общества дел.

В годы застоя, когда доносы определяли политику страны, был широко распространён анекдот с чёрным юмором. Один человек, умерший, не выдержав несправедливых обвинений, горьких обид, был полностью оправдан. На его могиле поставили плиту с такой надписью: «Спи спокойно. Факты не подтвердились».

Раньше я никогда не верил тем, кто жаловался на бессонницу. «Притворяется, чужие слова повторяет», – думал я про себя. Как это можно не заснуть, если представится такая возможность. На это обязательное занятие нам и дана ночь по воле Аллаха. Придёшь с работы усталый, попьёшь чаю с женой, с детьми, потом полистаешь газету, телевизор посмотришь, глядишь и уснул в объятиях любимой. Вот так я тихонечко посмеивался над страдающими бессонницей. На самом деле бессонница, оказывается, одно из самых страшных наказаний. Когда лодка твоих иллюзий сядет на мель, то есть уткнётся в советскую действительность, оказывается, ты уже ничего вокруг не видишь, не замечаешь даже утопающую в цветах черёмуху под своим балконом, и сон исчезает, как закатившаяся под кровать пятикопеечная монета. Попробуй отыщи её там! Даже упражнения индийских йогов не помогают. Как бы ты ни пытался, следуя их советам, успокоиться, вытянуть ноги, расслабить все мышцы и повторять: «У меня всё в порядке. Все дела в отличном состоянии, я самый счастливый человек на свете, я молод, здоров, мне многие завидуют. У меня прекрасные сыновья, за окошком заливаются соловьи, мне хорошо, спокойно, нет ни одного неисполненного желания…» Нет, йоговские штучки чужды нашей природе. Мне довелось побывать на родине йогов, у них жизнь совсем другая. Дервишу не нужно спешить на работу, сидеть на многочисленных собраниях или выращивать хлеб, собирать урожай. Целыми днями он занят совершенствованием своего тела и духа, следуя всем предписаниям. Проголодается – сорвёт банан, захочет пить – разобьёт кокос или собьёт с дерева очень полезный для сердечно-сосудистой системы гранат. Потом можно подремать на солнышке, расстелив какой-нибудь бумажный мешок для упаковки. Никто тебе слова не скажет.

А тут вот сон никак не идёт, а вместо сна перед глазами, как неоплаченный долг, маячит лицо Ахатова в искусственной маске, в ушах, как колокольный звон, голос Насыбуллина. Устав с ними спорить и ворочаться, встаю под холодный душ.

Однако как бы ни старались мои завистники довести меня до сердечного приступа, не сумели, злое единение, видимо, где-то допустило ошибку. Но всё же почти полгода пришлось мне провести в больнице в связи с проблемой в суставах (об этом речь ещё впереди).

В нашей стране продолжительность жизни по сравнению с более развитыми странами на десять-пятнадцать лет меньше. Ну пусть пять из них из-за нашего беспорядочного питания, из-за пристрастия к алкоголю, табакокурению, а за счёт чего теряются остальное годы? По-моему, причина в том, что наша психология, нравственная и духовная жизнь направлены на причинение вреда здоровью. Значительную часть нашей жизни уносят все эти парткомиссии, различные контролирующие органы, общественные организации, никому не нужные собрания, заседания, жалобы, анонимные письма, которые беспощадно, безжалостно запугивают, унижают, притесняют, создают ощущение незащищённости, неуверенности в завтрашнем дне. Вдобавок ко всему этому – отторжение от религии, бывшей во все времена духовной опорой человека, потеря родного языка, своих корней. В таких условиях нервы человека напряжены до предела и готовы оборваться от одного лёгкого щелчка.

Известное выражение Горького «Если враг не сдаётся, его уничтожают» применялось в советской действительности чаще всего к собственному народу. Лозунг «Жизнь – это борьба» не мог возникнуть ни в какой другой стране, кроме нашей. А ведь жизнь даётся для познания счастья, радости, совершенствования души. А мы и жить-то не умеем. Поверив в болтовню о самой правильной, самой передовой конституции, в развитый социализм, мы и бороться-то не научились. Жизнь чуть тряхнёт, и мы сразу осыпаемся, как подгнившие плоды.

Слишком надолго я задержался в должности ректора, нескромно пребывая в положении «жемчужины Елабуги». А вокруг меня сгущалась и уже начинала вскипать зависть. Не зря же в Америке даже президента не держат более двух сроков, то есть восьми лет, потому что народу приедается одно и то же лицо. Кроме того, в течение заданного времени личность раскрывает свои внутренние возможности, а потом уже начинает повторяться, перебирать бумаги. В принципе, всех руководителей следует менять чаще. Одна из основных причин краха советского строя состоит в том, что его руководители занимали свои посты пожизненно. В таких райских условиях, естественно, руководитель начинает верить в свою уникальность, безгрешность, отвыкает от работы, собирает вокруг себя льстецов, не блистающих умственными способностями.

Пятнадцать лет ректорства – это, действительно, слишком много. Надо было раньше сдвинуться с места, но что поделаешь – от судьбы не уйдёшь. Суровая история Елабуги не припомнит, чтобы до меня ректор задержался так надолго. Только К. П. Петрова занимала ректорское кресло около семи лет, а другие – один, два, три, четыре года, не более[6]. Никого из своих руководителей этот коллектив не сумел проводить с почестями и с благодарностями. Иногда я думаю, почему мы так небрежны, так легко обижаем друг друга. Человека ничего не радует, если в душе нет покоя. Парткомиссия, завершив свои дела, уехала, а я перестал чувствовать в себе потребность что-либо писать или читать. Душа уже не лежала к работе, а дел было полно. Надо было звонить в Москву, чтобы не забыли выделить институту дополнительные бюджетные деньги, телефонную трубку поднять нет сил. Нужно поискать более или менее продвинутые школы, чтобы туда отправить студентов на практику. Ай, не всё ли равно, распределятся как-нибудь в пределах Елабуги. Сижу себе в кабинете, уткнувшись в одну точку. В душе удивительная пустота, нет ни злости, ни обиды. Что-то и посетителей нет. Только сотрудники бухгалтерии заходят время от времени, чтобы подписать финансовые бумаги. Не может же коллектив оставаться без зарплаты из-за того, что ректора «поколотили». Девушка из бухгалтерии, положив документ на самый краешек стола, сразу отошла подальше и стала внимательно изучать висящий на стене портрет Ленина, будто видела его впервые. Хозяин кабинета – живой труп. Взял со стола русско-татарский словарь, составленный под руководством профессора Ганиева, отыскал в нём несколько вариантов перевода слова «отверженный». Наиболее точно отражало моё теперешнее состояние слово «кагылган», на татарском языке его смысл примерно такой: человек, которого все сторонятся.

– Что же теперь делать? К сожалению, ты же не можешь на всё махнуть рукой и эмигрировать в Израиль, – сказал мне тогда один из руководителей обкома партии, недавно приступивший к этой работе и ещё не успевший зачерстветь душой.

Правда, в Елабуге отношение ко мне почти не изменилось, по крайней мере, в его внешних проявлениях. Большой мир жил своими заботами, он парткомиссии не подчиняется, у него свои законы, законы природы, солнце всходит и заходит ровно в положенное время, весной зацветают подснежники, осенью осыпаются листья, зимой снег покрывает землю.

Именно в трудные моменты жизни раскрываются истинные лица окружающих. Одни подходят, расспрашивают, как дела, как состояние, другие, пока никто из горкомовцев не видит, проходя мимо, пожимают руку, третьи прячут глаза… Эти последние, видимо, те, кто меня обвинял или те, кому стыдно за нашу общественность. Душа человека – бездонный колодец. Говорят, в столице Венгрии Будапеште на постаменте Рауля Валенберга на латыни высечено: «При ясной погоде у тебя много друзей, когда сгущаются тучи, ты один». В этом образном выражении, построенном на понятном изображении состояния погоды, при перенесении его на человеческие взаимоотношения обнаруживается глубокий философский смысл. Этот великий швед, видимо, тоже один из тех, кто не уцелел в западне сталинского периода.

В Елабуге я на каждом шагу ощущаю напряжённое и, мягко говоря, «своеобразное» отношение ко мне. Среди делегатов VIII съезда Союза писателей СССР от Татарстана был и я. Это было очень интересное собрание. В президиуме съезда сидит Горбачёв, инициатор перестройки, однако в настроении форума писателей это никак не отражается. Всё те же «литературные генералы» один за другим берут слово, льстят, восхваляют друг друга, они и избираются в правление организации.

Когда я вернулся из Москвы со съезда, известный корреспондент местной газеты «Новая Кама» М. И. Караваева взяла у меня интервью. Никогда раньше на такой солидный форум из Елабуги никто не избирался, поэтому я постарался в своём выступлении передать дух съезда, трудности выхода из состояния застоя, рассказать о разногласиях в среде писателей, в общем, хотел по-своему заинтересовать читателей. Вы, наверное, сейчас подумали, что речь пойдёт о том, что статью сократили, пригладили. В том-то и дело, что нет. Местная газета «Новая Кама» не сочла возможным «пасть» до уровня профессора, доктора наук, члена делегации съезда Союза писателей СССР. Статья на страницах газеты так и не появилась. Долорес Галлямова, главный идеолог города, слушавшая в своё время мои лекции по советской литературе, несколько раз обещала: «Скоро будет, материал хороший, но сейчас ведь уборка урожая, места не хватает». Но то ли никто не стал слушать главного идеолога, то ли это был очередной неприличный приём аппаратных игр, точно сказать не могу, но статья осталась неопубликованной.

И такие случаи участились. Способов сломать человека великое множество. Ну, например, какой бы ни был ректор, в городе он всего один, однако ежегодно присылаемый пропуск на площадь, где проходят демонстрации, в этом году я не получил, в президиум торжественного собрания посадили на место ректора директора одной из школ города, не дали выйти на трибуну с выступлением о проблемах института, при распределении квартир нового дома две квартиры, обычно выделяемые институту, отдали медицинскому училищу, сказав, что от них больше пользы (как они посчитали эту пользу, не знаю), преподавателям института отказывали в установке телефонов, даже не дали место желающим вступить в партию и т. д., все подобные приёмы были пущены в ход.

Может, кто-то думает, что эти проверки, длившиеся до ночи собрания оказались полезными для работы института, то есть были соблюдены государственные интересы. Результат оказался совсем неожиданный. Прежний дружный, доброжелательный друг к другу коллектив с общими радостями и горестями, сохранявший единство духа, насколько это возможно при казарменном социализме, «растаял», исчез. При взрыве мины бывают раненые и погибшие. А тут целый живой организм полностью был парализован. Люди перестали доверять друг другу, перестали считаться с нравственными законами.

Вот изложил я свои накопившиеся в душе «микрочувства» и задумался.

Наверно, найдутся те, кто скажет, кому нужны сейчас эти копания в чьих-то внутренних переживаниях, когда в стране идёт «последний бой» за право быть человеком, за сытую, спокойную жизнь. Но не это ли равнодушие, наплевательское отношение к судьбе отдельного человека и загнало нас в тупик? Исходя из этого, хочу коротко рассказать ещё одну поучительную историю. Узнав, что я собрался уехать в Казань, деканы и заведующие кафедрами института и все желающие преподаватели в один из прекрасных весенних дней решили провести собрание на тему доверия или недоверия ректору. На собрании присутствовал и представитель горкома партии. В трудные минуты жизни я и сейчас читаю протокол этого собрания. В нём чёрным по белому совершенно чётко записано: «Ректору оказать доверие, просить его продолжить исполнение своих обязанностей. Любителей писать клеветнические письма в вышестоящие инстанции заклеймить позором». Среди воздержавшихся были всего двое заведующих кафедрами. Такое тёплое благожелательное отношение ко мне коллектива и сейчас согревает мне душу, поднимает настроение.

Я решил показать этот протокол влиятельным людям партаппарата – первому секретарю горкома, заведующему орготделом и главному идеологу. Все они небрежно полистали его и со словами «очень хорошо, молодец, сумел организовать» отложили в сторону. Для тех, кто был предельно внимателен к письмам, порочащим меня, обливающим грязью, этот документ интереса не представлял, в нём жареных фактов не было. Для сохранения своей жизнедеятельности и продления своего безбедного существования партаппарату необходима «показуха», то есть постоянный показ своей работы. А для этого необходимо постоянное жертвоприношение, подобно тому, как герои финикийских мифов в пасть молоха непрерывно бросали людей, принося их в жертву.

Так что мы ещё не так далеко ушли от древних племён.