В письме Ахатова и Быковой, кроме меня, был назван ещё один «враг народа» – Зиннур Шарафутдинов, декан одного из факультетов нашего института, находящегося в Челнах. Жалобщиков в основном беспокоила моя персона, но оставить без внимания своего непосредственного руководителя, видимо, они посчитали неэтичным, хотя было очевидно, что приведённые в письме обвинения шиты белыми нитками (за клевету в нашей стране к ответственности не привлекали, граждане неправового государства вынуждены были всё терпеть), молодой декан был облит грязью довольно щедро. Всех его грехов и не счесть: факультетский холодильник унёс домой, проявил нескромность, поселившись в такой же прекрасной, как у профессора Ахатова, пятикомнатной квартире (о том, что у него трое детей и мать живёт с ним, упомянуть не сочли нужным). Кроме того, декан держится высокомерно, гордо, поощряет проявление национальных чувств, на институтской машине съездил в свою родную деревню.

По всем пунктам этих показаний бригада Липатниковой устроила полную проверку, поставила вопрос на повестку дня партсобрания. Надо сказать, Шарафутдинов не пал духом, уверенный в своей правоте, он держался спокойно, решительно.

На собрании, посвящённом обсуждению результатов работы парткомиссии, Зиннур Талгатович даже добился того, чтобы поставить на повестку дня персональное дело профессора Ахатова за то, что он постоянно строчит жалобы, клевещет на коллег, создаёт в коллективе нездоровую атмосферу. Вся парткомиссия и представители райкома, не ожидавшие такого поворота событий, растерялись и не на шутку струхнули. Оказывается, для тех, кто привык всю жизнь ходить по начертанной линии, нет ничего страшнее отклонения от этой линии. Но и это ещё не всё.

Зиннур Талгатович, несколько раз взяв слово, убедительно обосновывая каждое своё высказывание примерами, сумел убедить людей в своей правоте, поднял народ на «борьбу» и добился объявления Ахатову строгого выговора от имени партсобрания института. Но, конечно же, райком не утвердил решение «первички», опасаясь, что Ахатов и на них начнёт строчить свои кляузы.

Сидя на этом собрании Челнинского филиала Елабужского пединститута, я от души радовался, видя, что следующее за нами поколение быстрее нас освобождается от рабской психологии, от покорности вышестоящим начальникам. Они не соглашаются бездумно с мнением райкома, не приветствуют каждое его решение, они более уверенно высказывают своё мнение и отстаивают его. Не следует забывать также, что эти события происходили в 1986 году, уже начали появляться первые ранние лучи перестройки, демократии, свободы слова, хотя пока партаппарат сидел прочно, вожжи не ослабляя. Позже газета «Известия» от 3 августа 1990 года писала: «К сожалению, притеснение душой и телом преданных своему делу людей довольно типично для нашего общества».

Но, оказывается у Шуртыгина, председателя парткомиссии обкома, есть и своя личная цель – непременно освободить Шарафутдинова от обязанности декана. Об этом шла речь в райкоме, но на собрании прямо поставить этот вопрос не решились. Позже с молодым деканом состоялся такой разговор:

– В нашей стране людей судят по их делам. Действительно, переведя факультет сюда, в Челны, вы проделали большую работу. В том, что построили новое здание и общежитие, есть и ваша заслуга, но не следует забывать, что эти объекты возвёл город, – говорит работник партаппарата, чувствуя, что теряет чувство меры, расхваливая декана, и спеша быстрее исправиться, – но, как показала проверка, вы слишком мало уделяете внимания своим основным обязанностям.

– Например? – спрашивает декан, демонстрируя образец краткости в речи.

– Пересчитаем по пальцам, чтобы потом не было претензий. Вы не сумели создать на своём факультете дружный рабочий коллектив. Мастера эпистолярного жанра Ахатов и Быкова где работают? У вас (если бы Ахатов и Быкова присутствовали при этом разговоре, он бы, конечно, не осмелился на такое заявление). Они без конца пишут жалобы на ректора, баламутят коллектив, да и нам нет покоя (вот ведь как можно повернуть проблему). Значит, воспитательная работа поставлена вами плохо. Во-вторых, то есть уже в-третьих, красный свет зажжён неспроста, вы собрали вокруг себя солидную компанию родных и знакомых, народ выражает недовольство (терпи, народ, от твоего имени делаются тёмные дела). В-четвёртых, секретарь горкома, как уж его фамилия… короче, ваш главный идеолог, видел вас выходящим из самолёта в очень усталом, обмякшем состоянии, значит, поддаёте…

Председатель парткомиссии говорит неспеша, обдумывая каждое слово, то ли хочет показаться интеллигентным, воспитанным человеком, то ли какая-то другая причина, но ему очень хочется убедить Шарафутдинова в том, что он плохо выполняет свою работу. Однако Зиннур Талгатович никак не хочет войти в его положение, все его надуманные обвинения зарубает на корню. Не находит у него должного понимания и предложение хотя бы на время освободиться от обязанностей декана, пока обстановка не утрясётся.

– В любом случае я прошёл на эту должность по конкурсу на Учёном совете, вот пусть он и решает этот вопрос.

Видя, что дело у председателя обкомовской парткомиссии пробуксовывает, ему на помощь спешит представитель райкома:

– Ну что ты вцепился в эту должность, не от отца же ты её унаследовал. Нехорошо, Шарафутдинов, ты же коммунист, – увещевает он.

Но Зиннур Талгатович на это и бровью не повёл. И опять я восхищаюсь молодёжью. В них беспрекословное подчинение слову партии ещё не успело принять излишне безобразные формы. Если бы мне сказали: «Пиши заявление об уходе с работы», я бы тут же схватился за перо и написал бы заявление, поблагодарив партию и министерство за то, что в течение долгих лет, несмотря на мои недостатки, мне оказывалось доверие и помощь в работе, и попросил бы перевести меня на преподавательскую работу. (Позже примерно так и получилось.)

А молодые не спешат хвататься за перо или пасть на колени. Вот и мне в трудную минуту на помощь пришли, не боясь запятнать свою репутацию или кому-то не понравиться, молодые из поколения З. Шарафутдинова, Н. Валеева и др. К сожалению, ни об одном из старших своих коллег (кроме тех женщин) не могу сказать, что они меня поняли и подставили плечо для опоры.

Поддержка крамольного ректора, кажется, не сказалась отрицательно ни на служебном положении, ни на научной деятельности, ни даже на карьере молодых. Напротив, боль за судьбу другого человека способствовала дальнейшему развитию их личностных качеств, добавило им мудрости, укрепило гражданские чувства.

В период, когда в обществе господствовали клевета, ложь, жестокость, а понятие чести, справедливости и законности были заранее загнаны в определённые жёсткие рамки, партаппарат всегда «выходил» победителем. Не знаю, был ли случай, когда эту организацию мог переубедить, а следовательно, победить, кто-нибудь из обвиняемых его людей. Скорее всего, такого не было никогда. Известно же, «нет такой высоты, которую не могли бы взять коммунисты». В поведении Шуртыгина, только что приступившего к работе председателем парткомиссии и не имеющего достаточного опыта, явно ощущалась нацеленность на принуждение к принятию нужного ему решения. Но поскольку достичь желаемого результата ему никак не удавалось, вдруг ходу собрания резко придали другое направление, партаппарат начал новую игру.

Многочисленные помощники Шуртыгина, приехавшие вместе с ним, принесли трудовой кодекс РСФСР и отыскали в нём комментарий, гласящий: «Прямой или двоюродный родственник руководителя не имеет права быть его непосредственным помощником или заместителем». Шарафутдинов же, как вычислила парткомиссия, является сыном родной сестры моего отца. Ну вот, спасибо! А то уж с этими бесконечными проверками, фактически пропусканием через игольное ушко, с этими собраниями-заседаниями мы совсем позабыли про такое понятие, как родственные отношения. Ладно, парткомиссия вовремя напомнила об этом Зиннуру Талгатовичу. Не давая книгу в руки, громко вслух прочитали это место, ещё раз дали совет написать заявление об уходе. «Ничего я писать не собираюсь», – ответил Зиннур Талгатович вслух и покинул собрание.

И тут на наших глазах произошла неслыханная метаморфоза. Вдруг председатель обкомовской парткомиссии, не только гроза, но и дамоклов меч, висящий над головами коммунистов Татарстана и беспартийных руководителей, превратился в обычного человека, такого же, как мы. Он стал говорить тоном вроде бы шутливым, но с мольбой в голосе: «Ладно, так и быть, скажу вам, мне нет разрешения вернуться в Казань без копии приказа об освобождении Шарафутдинова от должности декана. Ну пожалуйста, давайте сделаем это. Это ведь приказ секретаря».

Вот так и прошли наши молодые годы, сочувствуя работникам партаппарата. Непокорного Шарафутдинова без всякого личного заявления об уходе, на основании различных надуманных причин, под натиском парткомиссии мы освободили от работы. А на другой же день Зиннур Талгатович принёс комментарий к Трудовому кодексу РСФСР, изданный позже того, что зачитывали на совещании, в одном из параграфов которого чёрным по белому отчётливо было написано, что избираемые должности (декан избирается Учёным советом на пять лет) имеют право занимать любые лица, независимо от родственных отношений с вышестоящим руководителем. Но было уже поздно. Поезд ушёл. И снова я оказался жертвой партаппаратных игр. Для них это была победа, радость. Копия приказа в кармане председателя парткомиссии обкома благополучно уехала в Казань. Теперь я стал вдвойне виноватым перед Шарафутдиновым: во-первых, я взял на работу на его факультет Ахатова, потом «подмахнул» приказ, сомнительный с точки зрения законности. До сих пор всё это остаётся в моей душе незаживающей раной.

С той поры мою голову постоянно сверлит одна мысль: кого конкретно мы имеем в виду, когда выражаем свои благодарности партии? Мифический, неосязаемый идеал или того, кто создал этот идеал, того, кто на народные деньги поправляет своё здоровье на спецкурортах, а потом, вместо того чтобы использовать это здоровье для свершения больших дел, считает делом чести убирать со своего пути таких молодых, энергичных руководителей, как Шарафутдинов?

Правда, Зиннур Талгатович всего несколько месяцев успел походить в должности простого доцента, так сказать, «без привязи». Коллектив его факультета сначала избрал его заведующим кафедрой, а потом вновь выбрал деканом. А в 1990 году в Набережных Челнах открылся третий самостоятельный педагогический институт, и он был назначен его ректором.

А Раис Киямович Беляев, когда-то с таким трудом добившийся снятия Шарафутдинова с должности декана (я, конечно, сразу понял, что секретарь, давший приказ парткомиссии, был именно он), сам стал жертвой партаппаратных игр и был выведен из состава обкома партии. Видимо, когда он работал в Челнах, у него осталась какая-то затаённая обида на парня из соседней деревни. Номенклатура при каждом удобном случае никогда не упускала возможности кого-то поставить на место…

Жизнь уравняла их. Оба выросшие на аксубаевских просторах, в соседних деревнях Карасу и Шарбан, блуждавшие в одних и тех же лесах, из одного родника пившие воду, топтавшие траву на одних и тех же лугах, в последнее время занимали одинаковые должности ректоров вузов. В этой должности они и покинули этот мир в ещё довольно молодом трудоспособном возрасте.

Знаменитые вузы типа КАИ или КХТИ, размещённые в самых лучших зданиях в центре города, приносят ли какую-нибудь пользу татарскому народу и много ли в них представителей титульной нации республики среди руководителей, преподавателей и студентов, сказать не могу, они в основном подчиняются центру. А вот Набережночелнинский педагогический институт, руководимый Шарафутдиновым, и Казанский институт культуры, руководимый Беляевым, бесспорно держали в своих руках самые важные рычаги, определяющие будущее нашей нации, развитие её культуры, литературы, языка, искусства, и дающие молодёжи нравственное, духовное воспитание. Они оба, бывшие парни из соседних деревень, впряглись в этот воз и тянули его изо всех сил, позабыв обо всех мелких обидах, демонстрируя молодёжи образец великодушия и доброжелательности.