…Когда идёшь по большой дороге, злые псы тебя окружают, оскаливают зубы, лают. На мгновение стоит потерять чутьё, тут же на тебя набрасывается вся свора.

Справка партийной комиссии, составленная Липатниковой по результатам проверки достоверности фактов, изложенных в анонимном письме, обсуждалась на закрытом партийном собрании института. Сама Липатникова на собрании не присутствовала, представителя горкома тоже почему-то не было.

То ли отсутствие посторонних оказало влияние, то ли коммунисты в то время ещё не успели войти во вкус процедуры объявления выговора своему руководителю, но собрание приняло решение ограничиться замечанием.

Я в жизни совершил, наверно, немало ошибок, но никак не ожидал, что я могу оказаться таким до наивности простым. В конце собрания, перед самым его закрытием, я поднялся со своего места и произнёс: «Товарищи, я свои ошибки, недостатки в работе представляю ещё более чётко, чем вы, поэтому прошу у собрания вынести мне выговор». Да, встал и произнёс вот такую речь. Многим показалась странной моя готовность всю вину взвалить на себя. Коммунисты некоторое мгновение были в замешательстве, переглянулись друг с другом и согласились. Раз руководитель сам просит, почему не удовлетворить его просьбу, жалко, что ли, может, ему так надо для чего-то. И надо сказать, этот выговор «пригодился» и в дальнейшем. Когда во второй раз мне выносили приговор, как раз вспомнили, что выговор я получаю не в первый раз, «простой» уже есть, значит, наказание надо усилить…

До этого, да и после я ни разу не встречал человека, который получал бы выговор по своей просьбе. Наоборот, все виновные в течение всех семидесяти лет боролись всеми силами за то, чтобы их партийная анкета оставалась чистой. Во всяком случае, именно так обстояли дела в годы «воинствующего» застоя.

Своё странное поведение на собрании я объясняю так. Горком партии, думал я, обязан дать сведения вышестоящей организации о результатах проведённой комиссии и об отношении к ним коммунистов института. Номенклатура ради того, чтобы не создавать себе новых проблем и угодить хотя бы той же Липатниковой, всё равно для меня, «винтика», должна будет что-то придумать. Кроме того, у «друга» – анонимщика, думал я, где-то в глубине души может проснуться совесть, он оценит мою «самоотверженность». А если его письмо, выстраданное бессонными ночами, не будет иметь никакого результата, то он не успокоится и будет снова и снова переводить и без того дефицитную бумагу.

Я, конечно, очень скоро понял, что сильно ошибся, делая хорошую мину при плохой игре.

«Писатель» форму терять не желал и продолжал забрасывать центр своими сочинениями, но, поскольку в них не было никаких новых открытий, сенсационных разоблачений, они внимания не привлекли. Ответ на них был стандартный: «Указанные в письме недостатки в работе Елабужского пединститута партийной комиссией обкома рассмотрены на месте. Ректору объявлен выговор». Подпись, число. Прожив на свете до достаточно солидного возраста, я так и не могу уяснить для себя один вопрос: вот он анонимщик – точно такой же человек, как ты, высшее творение мироздания, венец природы. Почему в нём так много злости, непорядочности, враждебности? Тяга к анонимным письмам по наследству, что ли, передаётся, или это воспитание такое, или влияние среды? Эта склонность не является ведь характерной чертой какого-то определённого народа, нации. Она, как попавшая на благодатную почву крапива, корни свои запускает глубоко и распространяется на весьма далёкие расстояния. Люди такого типа находят друг друга не по возрасту, не по внешнему виду, не по религиозным взглядам, они, наверно, узнают друг друга, извините за грубое сравнение, как собаки по лаю или как волки по вою, потому что в основе любого злодеяния лежат одни и те же чувства – беспощадность, зависть, жадность, ревность. Фашизм тоже ведь преследовал такую же цель: прежде всего вытравить в человеке человеческие качества, а когда понятие нации поглотило индивидуальность каждой отдельной личности, выдвинул идею недоверия никому, после этого в качестве щита возникло утверждение превосходства немецкой нации над другими.

Это зло, порождённое самовлюблённостью и индивидуализмом, по всему миру ищет людей, близких себе по духу, они вдохновляют друг друга, из искорки надежды разгорается пламя. Люди разных поколений, разных диалектов встречаются где-нибудь в тёмных местах, в переулках, гаражах, в секретных квартирах и начинают плести чёрную сеть против того, кто не разделяет их взгляды. Участник подобного «кворума» получает от этого общения удовольствие, радость, душевный покой. Видимо, умение увидеть в другом человеке не человеческие его качества, а что-нибудь плохое и сознательно его очернить, дарит им какие-то особые мгновения счастливого блаженства.

В эти мгновения и зарождаются наброски писем-доносов. Если письмо получается удачным, кривая стрела попадает прямо в цель, настроение интриганов возносится до небес, плечи расправляются, спины выпрямляются, будто аршин проглотил, глаза загораются.

Эти игры, конечно, продолжаются до тех пор, пока не будет достигнут какой-нибудь результат. Атмосфера накаляется, дыхание перехватывает. Время ожидания результата самое трудное. Наконец, из партийной комиссии приходит письмо, на основании которого на пединститут вновь бросают бригаду проверяющих во главе с Липатниковой. На сей раз письмо-донос, прошедшее долгий путь, не анонимное, в нём даже две подписи – известного учёного, профессора Ахатова и доцента кафедры общественных наук Фариды Быковой, подтверждающей мнение Ахатова. Это известие почему-то никого не удивило, будто именно от этих людей и ожидалось такое. Кулуарные разговоры были примерно в следующем духе: «Ахатова сам нашёл и привёз. А ведь знал, кто он такой. Сам себе яму выкопал». Про Быкову: «Надо же, дочка-то Карима Решидовича какой оказалась, а ведь Галиуллин из уважения к её отцу сколько добра ей сделал, в аспирантуру направил, помог защититься, трёхкомнатную квартиру в Челнах выхлопотал, с телефоном помог. Вот тебе и благодарность!» Но это ещё были только цветочки. Позднее я узнал, что эта самая Быкова обошла многих преподавателей, уговаривая поставить подпись под этим письмом, даже по домам ходила. Именно эти факты вынудили меня отказаться от начатой с Ахметом Гаделем работы по изучению творчества Карима Джаманыклы и подготовке сборника его произведений к изданию. Нет, вы неправильно подумали. Я сделал это не от обиды на дочь по-прежнему глубоко уважаемого мной человека. Просто я решил, что при сложившейся ситуации я не имею морального права браться за это дело. Раз дочь писателя имеет ко мне такие претензии (в письме было множество несправедливых, бездоказательных, клеветнических наговоров), значит, на меня наложено «табу», потому что она точно знала, что в это время я занимаюсь творчеством её отца. Но это ещё тоже мелочи.

В этот раз изучение всех обстоятельств дела, доведение его до кондиции, подготовка решений осуществляется по-новому, на более широкой основе. Пока солидная комиссия трудится в поте лица, по институту распространяются слухи: комиссия обнаружила новые, пока никому не известные махинации ректора, многие возвращают свои купленные дипломы с требованием вернуть деньги. Вопрос об исключении его из партии и освобождении от должности уже решён. Посягательство на казённые деньги тоже доказано. Возможно, ректором станет один из членов комиссии, секретарь обкома, говорят, так прямо ей и сказал: «Ты пойди, проверь Галиуллина, выведи его на чистую воду, покажи всем его истинное лицо. Если справишься с этой работой по-молодецки, пойдёшь на повышение». Насколько велика в распространении этих сплетен роль самой комиссии, сказать трудно. Однако бесспорно одно: комиссия истину не искала, она сознательно встала на путь лжи, факты отбирались предвзято, только те, которые соответствуют их заранее заготовленным выводам.

Сведения «сарафанного радио» заставили каждого задуматься о своём будущем, о семье, о ещё не изданной монографии, о не полученном свидетельстве доцента, о малогабаритной квартире с совмещённым туалетом, и о том, стоит ли связывать свою дальнейшую судьбу с горевшим синим пламенем и превратившимся в чёрный уголь Галиуллиным, может, начать искать подходы к будущему ректору. Но вот беда, никто не знает конкретно, кто же это будет. Всё же прежнего ректора покритиковать стоит, всё равно доведут до сведения о тех, кто расчищал путь для нового хозяина, ведь все выступления остаются в протоколе.

Такими нас «сделала» история: мы, современные татары, не приучены твёрдо отстаивать своё мнение, кому-то поверив, тут же меняем свои убеждения, начинаем мыслить в совершенно противоположном направлении. В душе манкуртов не могут долго сохраняться вера, надежда, милосердие.

Правда, есть и такие, которые соображают медленнее, не спешат перейти на новые рельсы. Ещё не факт, что Галиуллина снимут с работы, это ещё вилами на воде писано, да и новый ректор может размыслить так: люди, которые продали своего прежнего ректора по «комиссионной цене», могут и меня продать так же или даже дешевле…

На сей раз закрытое партсобрание началось ровно в назначенное время при стопроцентном присутствии всех коммунистов института, большинства членов бюро горкома и председателя партийной комиссии обкома. Почти половина сидящих в зале – люди пенсионного возраста. А те, кто действительно несёт на своих плечах все институтские хлопоты, кто наиболее точно осведомлён обо всех делах и может понять ректора и поддержать его, оказались по ту сторону баррикад, то есть с другой стороны двери. Предложение обсудить проблему внутри коллектива или пригласить на собрание хотя бы беспартийных деканов и заведующих кафедрами партаппарат категорически отверг. Прошла дешёвая демагогическая отговорка: «Мы же обсуждаем персональное дело коммуниста Галиуллина».

Собрание было заранее хорошенько подготовлено, всесторонне обдумано. Обычно собрать пенсионеров на какое-нибудь мероприятие всегда дело хлопотное. Они просят прислать за ними машину, волнуются, как потом доберутся до дома, выдвигают какие-нибудь невыполнимые условия, а сегодня – вот, пожалуйста, сладкоречивые певчие птицы с готовностью явились и заблаговременно заняли в зале удобные для себя места, все компактно в одном углу. Прикладывая руки к ушам, как локаторы, они готовят друг друга к встрече. А преподаватели общественных наук то и дело подходят к ним, чтобы подсказать им нужную мысль. Они сегодня в ряду «национальных героев», основные организаторы мероприятия. Значит, выступлений в духе вбивания кулаком гвоздей будет сегодня немало.

Видимо, наконец-то желая окончательно разобраться с этим довольно затянувшимся и уже порядком поднадоевшим делом Галиуллина, из Казани прислали самого Шуртыгина, председателя обкомовской партийной комиссии. Своё мнение прямо и открыто он заявлял, оказывается, ещё на встрече в горкоме: «Как коммунисты решат, так и будет, обком на это согласен, против исключения из партии и снятия с должности тоже возражений нет». Его высказывание с помощью средств связи XX века дошло и до моего слуха. А на собрании с этим предложением выступил автор письма Ахатов. Если бы тогда это предложение прошло, я бы сейчас как «жертва таких-то годов» организовал бы какой-нибудь «общественный центр» и ходил бы себе с гордо поднятой головой.

Проект решения, вышедшей из-под пера Липатниковой, не содержал ни малейшего упоминания о положительных сторонах деятельности ректора института, зато все мельчайшие промахи, ошибки, связанные иногда с трудностями развития или с не зависящими от руководителя объективными обстоятельствами, были собраны весьма тщательно, без каких-либо упущений, насколько возможно полно, и взвалены на одного человека. Для оценки личности обсуждаемого был использован весь богатейший арсенал отрицательных эпитетов русского языка, все краски сгущены до предела, так что слушатели под воздействием этой речи вполне могли проникнуться ощущением чего-то ужасного, творящегося в стенах института, а у некоторых, у кого нервы послабее, могла даже не выдержать психика. Таким образом, предложенный собранию проект решения не оставлял возможности для разночтений, раздумий, сомнений, уже можно было вызвать машину для перевозки преступников, надеть наручники и увезти виновного.

Скажу откровенно, если бы я не слышал всё это своими ушами и если бы копия этого решения с такими злыми нападками на человека, по мере своих сил выполнявшего свои обязанности, ей-богу, я бы ни за что не поверил, что такое вообще может быть в последней четверти ХХ века.

Удивительно, как хорошо у нас разработаны приёмы воздействия на самые низменные инстинкты человека, дремлющие где-то в глубине его души, способные вызвать агрессию против любого человека. Липатникова в этих вопросах была весьма компетентна. Все партаппаратные приёмы, направленные на то, чтобы сломить дух человека, она применяла в своей работе очень умело, с творческим подходом. Результат работы комиссии – письменное изложение всех выявленных нарушений уже одним только своим заголовком сметал все сомнения людей относительно виновности обсуждаемого. Татарский язык не особенно приспособлен к тому, чтобы бранить человека, поэтому заголовок решения привожу в оригинале, на русском языке: «О серьёзных нарушениях и недостатках, нездоровой обстановке в Елабужском государственном педагогическом институте и неправомерных действиях и поведении ректора, члена КПСС т. Галиуллина Т. Н.». Понятно, что в документе под таким названием, конечно же, не могло быть места ни одному положительному мнению по рассматриваемому вопросу. Под воздействием этого документа и сам начинаешь в себе сомневаться. Потому что ничем невозможно смыть чёрное пятно демагогической клеветы, борьба с общественным обвинением безнадёжна. Ты просто превращаешься в общественную плевательную урну. К тому же, всё делается от имени партии, а её «мнение» неприкосновенно. Всего-то несколько лет назад слово партии было закон. Конкретного человека можно осудить и отправить в тюрьму, а партию попробуй призови к ответу. Её ряды заполнились в своё время людьми без чести, без священного огонька в глазах, польстившимися на обещанные ею безграничные возможности, абсолютную свободу и власть.

Когда председатель парткомиссии закончила чтение проекта решения, то есть длинного списка моих смертных грехов, даже у тех, кто меня не любил, кому я надоел, кому вставал поперёк горла, даже у них перехватило дыхание, даже они растерялись. В зале воцарилась гробовая тишина. Не нашлось даже ни одного человека, который бы, нарушив тяжёлое молчание, задал вопрос. Естественно, откровенно враждебный тон зачитанного документа вверг в глубокое раздумье преподавателей, которые раньше меня оправдывали и защищали, или хотя бы были равнодушны к происходящему. Конечно, кто же сядет в тонущую лодку, кто же подаст руку почти врагу народа.

Но в конце концов все пришли в себя, языки развязались, речей было великое множество. Собрание продлилось до восьми часов вечера. Все спешили высказаться, выразить свои обиды или своё одобрение или, воспользовавшись случаем, отомстить. Страсти в зале накалились до предела. Казалось, брызни водой и сразу поднимется густой пар.

У каждого оратора своя манера выступления, свои приоритеты, пристрастия. Одни находят удовольствие в пламенных обличениях, в назиданиях, поучениях, другие – в пышных восхвалениях, третьи, считая, раз пришли, надо выступить, на всякий случай нарисоваться, вдруг пригодится, произносят общие слова, пустые фразы. Вот эти последние для меня самые подходящие, под их речи можно немножко отдохнуть, успокоиться.

Теперь, когда прошло некоторое время, появилась возможность взглянуть на это собрание иначе, как бы со стороны, мне хочется уподобить его океану. Когда океан спокоен, температура воды и её цвет, как заметили специалисты, в разных местах разные. А когда буря взбалтывает его, поднимая из глубины грязь и вообще всякие бесполезные вещи, на поверхности образуется пена.

На собрании основную часть «пены» составили мужчины старшего поколения. Именно их уста произносили самые беспощадные, самые злые слова. Не могу чётко объяснить, почему наши люди с годами начинают представлять собой некую группу беспощадных мстителей, и всё же хочу поделиться своими наблюдениями по этому поводу.

Говорят, по мере убывания мужской силы человек мельчает, начинает считать копейки, неприязненно относиться к тем, кто моложе. Обида за это переносится на близких, на коллег по работе. Внутри разливается желчь, всё кипит. Этому способствует, конечно, и необходимость еле-еле сводить концы с концами на нищенскую пенсию. Любой гладенький чиновник, проезжающий мимо на легковой машине, становится его личным врагом. Все претензии, обиды, накопившиеся за период трудоспособности, должны же найти какой-нибудь выход. Где же они, мудрые старцы восточных народов, типа святого Ильяса, наставляющие молодёжь на правильный путь, худощавые аксакалы с волшебными палочками в руках? Неужели безвозвратно утеряны нравственные традиции нашего народа? Очень жаль!

Представители старшего поколения становятся всё более нетерпимыми к тем, кто моложе. (Речь, конечно, не только обо мне. С другим, сменившим меня ректором они проделали ту же «операцию» за гораздо более краткий срок и более успешно.) Это, по-моему, результат того, что они воспитаны в бесчеловечном обществе, обесценивающем личность. Их молодость пришлась на время насильственной коллективизации, разрушения мечетей, церквей. Религию, веру, которые сохраняли в человеке совесть, честь, нравственность, сменила барабанная безнадёжность, корысть, мстительность. Им, наверно, уже не понять, что такое воспитание ничего хорошего дать не может. Это поколение со сломленным духом, застывшие в своих догмах. Правда, мы сами-то ещё не сумели слишком далеко уйти от них. Мы ведь их продолжение…

«Если звёзды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно», – сказал поэт. Однако здесь заложен глубокий смысл. У нас было партбюро, состоящее из престарелых вождей, в других высших эшелонах власти также предпочтение отдавалось пенсионерам. Уверенный, что прямодушие всегда было более действенным, чем раздражённость и враждебность, перед собранием я попытался поговорить со старшими товарищами в дружеском тоне, но моё человеческое отношение старики с марксистским сознанием восприняли как трусость и подхалимство, и ещё более ожесточились. Поняв, что для достижения взаимопонимания с ними не хватит никакой выдержки и даже шайтанской находчивости, я решил, что больше и близко к ним не подойду.

На собрании среди тех, кто безаппеляционно вешал на меня ярлыки, выплёскивал свои личные обиды, придавая им оттенок общественных, среди тех, кто выступал как мой ярый враг, были именно те, кто довёл страну до её сегодняшнего состояния, те же самые сегодняшние пенсионеры, и с ними Ахатов, Арсланов, Гайнуллин, Насыбуллин, Елизов, Вердеревская. Теперь-то я рад, что они тогда меня не приняли как «своего», иначе как бы я сейчас смотрел в глаза современной молодёжи.

Хочу поделиться ещё одним своим наблюдением, ничуть не претендующим на обобщение: в трудную минуту бесполезно пытаться опереться на преподавателей общественных наук и педагогики, это всё равно что опереться на воду, они никогда за другого человека голову на плаху не положат. Когда дела идут в их пользу, их проблемы решаются, они получают помощь при издании своих трудов, при защите диссертаций, при получении машины вне очереди, тогда они возле тебя, всегда под рукой. А как только запахло жареным, тут же исчезают, организуют различные телеграммы о том, что кто-нибудь из родственников при смерти, или приглашения на сомнительные конференции, но поддержать не придут. А если кто-нибудь из них и вынужден будет явиться на собрание, то будет сидеть с равнодушным выражением лица, листая какой-нибудь журнал мод. А тот из них, кто вознамерился выступить против тебя, он и из больницы сбежит, и поездку отменит и даже на похороны не поедет. Вот такие они, внуки Маркса – Ленина, Крупской – Макаренко…

Люди, которые более или менее благосклонны ко мне, сидят кучкой в отдельном уголке. Одни внимательно рассматривают рисунки на столе, другие считают оконные рамы, третьи перешёптываются со своими соседями. Они, конечно, не в состоянии подняться со своего места, чтобы замолвить слово в мою защиту. За свою близость к ректору в обличительном письме они в ряду отрицательных героев, на каждого наложено какое-нибудь клеймо. Кроме того, это не те люди, которые привыкли выступать на собраниях, вещать от имени партии. В кулуарах поговорить – это, пожалуйста, но на трибуну – нет… Те, вон, в первых рядах сидят.

Нет, не подумайте, что никого не нашлось, кто бы защитил бедного ректора. И таких было вполне достаточно. Были и выступления с огоньком, по-молодёжному. Выступления женщин, проработавших в институте долгие годы и уже ушедших на заслуженный отдых, чистые души которых прямо-таки разрывались от такой откровенной несправедливости, звучали с искренней болью и горечью. Большинство участников собрания, видимо, понимало, что данное «персональное дело» организовано искусственно, сверху. Женская часть старшего поколения даже в трудные годы всё же сумела, оказывается, сохранить в себе чистую душу, гуманность, видимо, их преданность семье, детям, внукам не дала им до конца ожесточиться. Такие высоконравственные личности, как Фарида Мурадымова и Сайма Латыпова, говорили с трибуны со слезами на глазах, призывали зал не терять разум, не забывать законы нравственности. Однако этим выступлениям, построенным исключительно на чувствах, не хватало логической последовательности, аргументированности, поэтому на фоне преследующих жертву хищников, они выглядели слабо. У организаторов собрания всё было заранее обдумано, подготовлено: порядок предоставления слова, содержание выступлений, тем более, что ведущий собрание центр-президиум полностью состоял из их людей. Вспомните историю: в 1917 году организованность, решительность, уверенность в своих силах дали возможность малочисленной штурмовой группе большевиков захватить власть в стране.

В Германии та же самая история повторилась с фашизмом[5].

Наконец, отношение большинства к данному событию, то есть к моему персональному делу, точно не установлено. Каждый живёт со своей истиной, со своим восприятием мира, его не особенно волнует судьба человека, попавшего сегодня под партаппаратскую гильотину. Для равнодушного мещанина это интересно, ему нужно зрелище, он хоть и устал сидеть на скрипучем стуле, терпит, ждёт, чем закончится представление.

Своё выступление с ответным словом я готовил по-своему очень тщательно и долго. Я собирался рассказать о проделанной работе, о планах на будущее, готов был признать и свои ошибки. Записав своё выступление, я отдал его печатать надёжной, испытанной машинистке. Но когда я вышел на трибуну, случилось непредвиденное, земля, то есть пол, вдруг стал уходить из-под ног, будто я стою на палубе теплохода, попавшего в струю сильного ветра. Разложив на трибуне текст своего выступления, вцепился в него, как за спасительную соломинку. Через некоторое время начал различать буквы (ветер, кажется, стих), моё длинное и бесцветное выступление не в состоянии вызвать положительные эмоции в душах старых коммунистов. Обычно так и бывает, как «воткнёшься» в заранее заготовленный текст – всё пропало, от него отойти не можешь и горишь синим пламенем. Чтение по шпаргалке никого не устраивает, всем нужно общение, взаимопонимание, разговор с глазу на глаз. Руководители социалистического лагеря, десятки лет читая свои тусклые доклады, навсегда дескредитировали этот приём. Потом, конечно, я долго досадовал на себя за то, что не сообразил высказаться открыто глядя людям в глаза и вообще вести себя немного иначе, может быть, даже полушутя. Ну например, так:

– Основная моя ошибка и моя вина в том, что я взял на работу Ахатова, другие ошибки гроша ломаного не стоят, а за эту свою основную ошибку готов ответить по всей строгости.

Или:

– В течение пятнадцати лет прощал все ваши грешки. Неужели вы не сумеете простить меня всего лишь один раз?

Но нет, такое донкихотство в этой аудитории не нашло бы понимания. Да хоть бы я вырвал из груди сердце, как Данко, и поднял бы его над президиумом, это вызвало бы только скептические насмешки. Да хоть бы я блеснул ораторским красноречием, как Демосфен, это было бы равносильно тому, чтобы ловить вилами ветер. Решение, составленное солидной бригадой под руководством Липатниковой, своим тоном, смыслом и содержанием не оставляло ни малейшей иллюзии на возможность иного хода событий. Пока «решением собрания» мне не будет назначено наказание, определённое ещё в Казани, народу расходиться по домам не разрешат. Уставшие, изнурённые долгими речами, люди уже согласны принять любое предложение (если это не задевает кого-то лично), лишь бы скорее выбраться из этого душного зала.

Осталось выслушать ещё два выступления: секретаря партбюро института Г. Т. Петрова и первого секретаря горкома Ю. В. Курмашева, который должен всё обобщить. Сделать выводы и наметить дальнейшие пути развития института.

С первым оратором Петровым мы учились в университете в одно время, почти в одно время приехали в Елабугу, наши дети росли вместе, общались семьями, ели, пили, дружили. Свои обязанности секретаря партбюро он выполнял с удовольствием, со вкусом: тут есть возможность продемонстрировать своё красноречие, чувство юмора, всегда можно найти слушателя. Научная деятельность его не удалась. Когда все возможности на этом поприще – учёба в аспирантуре, на различных курсах повышения квалификации, творческие отпуска, командировки – были до конца использованы, а диссертация так и не завершена, он махнул рукой на науку, бросил свою физику и начал заниматься политологией. Должна же энергия найти себе выход.

Я не сомневался, что он относится ко мне по-человечески, даже по-дружески, но в какой-то момент он вдруг резко изменился, ни с того ни с сего начал артачиться. Думаю дело было во мне, и окружающие это много раз отмечали. А секрет был в следующем: в вузах преподавателям, не сумевшим защитить диссертацию, при наличии у них научных трудов и методических разработок в отдельных случаях могут присвоить звание доцента или профессора. Естественно, об этом руководитель должен хорошенько похлопотать, поговорить с ответственными товарищами, объяснить, обосновать, угостить, в конце концов.

И вот как только наш секретарь партбюро положил в карман свидетельство доцента, он не только перестал заходить ко мне, но даже во время всяких проверок, на заседаниях партбюро взял привычку меня подкалывать. Оказывается, ему для самоутверждения, для проявления истинного лица, нужно было только какое-то материальное основание. Кроме того, пока ты сидишь на своём месте прочно, в ореоле всеобщего благополучия, обычно друзей возле тебя много, а как только земля начинает уходить из-под ног, большинство из их начинает сбегать, как крысы с тонущего корабля. Стоит ли обижаться на крысу?

Поэтому я не сомневался, что его выступление тоже будет против меня, и оказался прав. Вождь институтских коммунистов выразил согласие с большинством приведённых в письме фактов. «Я ему неоднократно указывал на эти недостатки, но он же в последнее время ни с кем не считался, никого не слушал, совсем обюрократился и пора ему уже ответить за своё неправильное поведение», – заключил он свою речь.

Следующим выступающим был хозяин Елабуги – Курмашев, человек своеобразный, оригинальный, выросший до своего нынешнего уровня из простых колхозников, от председателя колхоза. У него и образования-то почти нет. Однако он всегда на плаву, на виду, что само по себе загадка. Что способствовало его служебному росту, то ли его богатырская фигура, уверенная походка, то ли умение при общении со старшими соглашаться с их мнением, не цепляясь излишне за своё, теперь уже трудно сказать, но он провёл всю свою жизнь как образцовый руководитель. В своей речи он умеет вовремя ввернуть какие-нибудь остроумные народные выражения, пословицы, поговорки. Руководители с ограниченным знанием татарского языка были всегда в восторге от его анекдотов, от манеры разговора, от умения к месту похвалить кого-нибудь из них. Он был для них вышедшим из народа самородком и украшением их общества.

Когда в Татарстане секретарём обкома был назначен Усманов, Курмашев стал при нём его любимым «аксакалом», ближайшим другом и советником. Благодаря этой горячей любви Курмашев стал секретарём горкома Елабуги, потом спокойно перешёл на должность председателя агропрома – в общем, взял от жизни всё, что хотел. В то же время Курмашев тоже был типичным дитём своего времени. С одной стороны, он мог дать дельный совет, с кем угодно поговорить по-свойски, но с другой стороны, под свою ответственность он ничего не брал, говорил одно, а делал немного другое. Именно такие качества позволяли в нашем тоталитарном обществе жить спокойно, в своё удовольствие.

Но это ещё всё в будущем, а сейчас Юлдуз Вагизович, собрав всю свою хитрость и смекалку, и ректора не особенно обидев (всё-таки свой ведь парень), и авторитет свой не уронив в глазах сидящих в зале коммунистов и приехавших из Казани представителей, попытался как-то на тормозах, мягко завершить это мероприятие. Основное содержание его длинной речи состояло в следующем: «Мы слишком усложняем этот и без того сложный мир. Вместо того чтобы вместе рука об руку трудиться, жить в общем кругу, мы друг другу копаем яму и стремимся человека столкнуть туда. Это не по-коммунистически, не по-дружески, товарищи. Вы ведь почти все с высшим образованием, умные люди. Вот уж сколько времени горком только институтом и занимается. Как придёшь на работу, в приёмной обязательно кто-то из ваших сидит, чем-нибудь недовольный. Что касается ректора… Кто-то должен ведь выполнять эту работу. Приди завтра к вам ректором я, вы и мной будете недовольны, тоже начнёте на меня писать жалобы. Так нельзя, товарищи, пора прекратить эту недисциплинированность…» Через некоторое время Юлдуз Вагизович ещё раз посетил наш институт, чтобы вести последнее собрание института, на котором я присутствовал. Он явился, конечно, не ради того, чтобы меня проводить «с почестями», а чтобы представить коллективу нового ректора. И вот на этом собрании нежданно-негаданно преданные сердца Айзиряк Каримова, Альфия Маннапова, Фарида Морадымова, выйдя к трибуне, вдруг начали меня хвалить. Методист Сания Исмагилова даже начала читать отрывок из стихотворения татарского поэта ХIХ века Акмуллы:

Трудно было слушать эти несколько запоздалые дифирамбы и, конечно же, неприятно было нашему партийному боссу. Он оказался как на лезвии острого ножа и, в конце концов, начал перебивать выступающих репликами типа: «Это уж слишком, ну нельзя же так». Может быть, его отношение ко мне было не такое уж отрицательное, но занимаемое им кресло диктовало ему именно такое поведение.

Основная цель партаппарата – морально сломить, духовно подавить неугодного ему человека. Как известно, Сталин любил повторять: «Нет человека, нет проблемы». Тиран, конечно, имел в виду физическое уничтожение. Но моральный и психический вред, нанесённый человеку, иногда равноценен нанесённому ему физическому ущербу.