У каждого человека в этом мире есть официально никак не закреплённая, но принятая среди друзей и знакомых своя репутация. Никакие положительные характеристики, хвалебные речи не могут её ни заменить, ни отменить. Например, ты задумал изменить мнение своего окружения о себе как о болтливом, вечно всех перебивающем человеке и сидеть себе тише воды, ниже травы, так никто в это не поверит, будет тебе ярлык «притворяется». Если уж ты успел прослыть скрягой, то выкидывай в общак хоть по тысяче, все скажут: «Что это с нашим скрягой?», то есть твой ярлык так при тебе останется. Даже если ты переедешь в другую местность, твоя репутация прибудет туда раньше, чем твой контейнер.

Когда я пригласил на работу из другого города в Елабужский пединститут профессора Габдулхая Ахатова, те, кто его хорошо знал, были крайне изумлены: «Разве ты не слышал, что это очень скандальная личность, интриган, доносчик, анонимщик, потерявший всякий стыд? Разве ты не слышал о его ужасных разборках с профессором Казанского университета Тумашевой по поводу говора сибирских татар? Прежде чем подписывать приказ, надо было хоть с людьми поговорить». Такие упрёки мне пришлось услышать в свой адрес от разных людей. Некоторые даже перечислили, какие предположительно интересные события могут произойти в нашей среде в связи с появлением в ней этого профессора. То, что в нашем преподавательском составе появится, наконец, профессор, никого не радовало. В общем, раньше его самого прибыла его репутация: внешность бесцветная, сам наглый, речь беспардонная…

Сделанного не воротишь. Человек по моему приглашению сорвался с места, со своей семьёй переехал, и уже ничего нельзя было изменить. В то время я ещё верил, что человек может ответить добром на добро, всё равно ведь в нём должен победить здравый смысл. Лично я верю, что в каждом из нас живёт некая высшая сила, не связанная даже с религиозными чувствами. Именно эта энергия в конечном счёте движет историю, приводит к общественно-экономическим преобразованиям. Совершают же люди героические поступки, когда от них никто этого не требует, никто не заставляет их быть милосердными, заботливыми. К сожалению, в эту человеческую природу вмешивается общественная мысль, законы общества, и личность человека опускается до уровня одного из его членов. В одно и то же время общество способно вместить в себя людей самого разного характера и наклонностей.

«Может быть, «странности» профессора, касающиеся его «писательских» наклонностей, слишком преувеличены молвой», – думал я. А ведь для истинного интеллигента нет ничего позорнее, чем самоутверждаться на унижении других.

Переезд профессора Ахатова в Елабугу имел для него немало выгод: ему сразу же была предоставлена пятикомнатная квартира, дефицитная мебель, под него открыта новая кафедра, его сына и дочь от института, специально запросив места, направили в Москву в аспирантуру, в целевую, то есть по окончании аспирантуры здесь для них должны быть готовы преподавательские должности.

Тем не менее предсказанные «интересные события» не заставили себя долго ждать. Не прошло и трёх месяцев, как Ахатов начал у нас работать, в Центральном Комитете появилось анонимное письмо, написанное от имени преподавателей общественных предметов. В нём, наряду с различными критическими замечаниями, были изложены факты нарушения ректором закона при принятии на работу профессора Ахатова, в частности, он был принят на работу без обсуждения этого вопроса на заседании Учёного совета института, ему были выплачены самые дорогие «подъёмные» из государственных бюджетных денег. И это, действительно, было так. Июль – август – время отпусков, Учёный совет созвать невозможно, а Ахатов, живущий идеей переезда, каждый день звонит мне домой: «Меня собираются уволить за то, что я не вышел вовремя на работу. Пришлите, пожалуйста, телеграмму на имя нашего ректора о том, что моя кандидатура через Учёный совет прошла. Здесь оставаться больше не могу, все мосты сожжены». Когда хочешь человеку помочь, то обычно не думаешь о последствиях своего, вроде бы благородного поступка, а у Ахатова и со здоровьем какие-то проблемы, как он говорит, да и дел тут много. Раз уж обещал, надо делать. На другой же день я отправил телеграмму: «Профессор Ахатов в такой-то день на Учёном совете прошёл по конкурсу». Таким образом, я сам себя поставил в положение ящерицы, откусившей себе хвост.

Полученную анонимку я, конечно, сразу же показал Ахатову. Он меня искренне успокоил: «Тучи сгущаются над головой не навсегда, небо прояснится, ветер тучи разгонит и над головой вспыхнут звёзды» (я в то время ещё не знал, что он занимается и стихотворчеством). После этого при каждой встрече он интересовался: «Как дела? Особо не придираются? Если надо, сам пойду в обком». Однако я замечал в его глазах какое-то беспокойство, нервозность. Впоследствии выяснилось по шрифту пишущей машинки и по тем же фактам, изложенным им в другом письме за его подписью, автором анонимки был именно он.

Люди в этот мир приходят и уходят, а природа-мать, земля вечны, и пока ты живёшь на их лоне, не гоже думать и говорить плохо об ушедших. Профессор Ахатов, будто «не сумев пережить» мой переезд из Елабуги в Казань, на следующий год во время работы в институте парткомиссии скоропостижно скончался. В народе говорят, «у кого длинный язык, у того короткая жизнь». К данному случаю эта поговорка как раз и подходит. Собрав всю свою выдержку, жизненный опыт, память, я пытаюсь его понять, объяснить его поступки. Ахатов был своего рода феноменом в татарской культуре. Он был одним из тех несчастных людей, которым наше закрытое, злобное, жестокое общество дало крылья. Можно объяснить и то, почему он превратился в заурядного анонимщика. Для достижения каких-то высот в науке способностей от природы у него не было. Докторская диссертация, которую он выполнил с большим усилием воли, буквально привязав себя к стулу, быстро устарела, внесение в неё каких-то поправок с целью обновления тоже особых успехов не принесло. Сколько можно создать «книг» из одного и того же труда? Попытки перебраться в Казань тоже оказались безуспешными, со всеми, кто бы мог его поддержать, он уже успел испортить отношения. Вдобавок, его «милые детки» по разным причинам из аспирантуры были исключены и один за другим вернулись к своему родителю. Профессор стал требовать, чтобы их взяли на работу в институт. Может быть, в этот момент мне надо было закрыть глаза на то, что его дети, видимо, слабы в учёбе, ленивы, не зря же их из Москвы выслали, надо было, переборов противостояние деканов, заведующих кафедрами, в приказном порядке взять их на работу, может быть, не было бы потом столько проблем. Говорят же, чтобы обмануть собаку, надо ей вовремя бросить кость. Увы, жизненный опыт, оказывается, ещё не является гарантией того, что ты всё можешь предусмотреть. Не увенчалась успехом и претензия Ахатова на звание заслуженного деятеля науки ТАССР. Этот факт совсем сломил его волю. А когда хождения по кабинетам чиновников тоже не дали положительных результатов, тогда он сел за пишущую машинку. Вначале строчил на ней анонимки, а потом уже стал открыто «бороться» с допущенными недостатками, посылая письма в центральную партийную комиссию за своей подписью. Перечисленные в его письмах «допущенные недостатки» были пятнадцати-двадцати лет давности, большинство из них уже неоднократно обсуждалось на различных собраниях, заседаниях, комиссиях, от них, как говорится, уже попахивало нафталином. В последнем письме с помощью своих помощников, любителей ловить рыбу в мутной воде, эти «недостатки» были систематизированы, разложены по полочкам, как в аптеке: здесь – посягательство на государственное имущество; здесь – незаконное увольнение честных людей ради того, чтобы на их место взять своих родственников и подхалимов; здесь – незаконное приобретение гаража, машины, дачи; тут – моральная распущенность и т. д. В отдельном разделе список студентов, принятых в институт по блату, за взятку, а в другом отдельном разделе выводы и, конечно же, ценные предложения по улучшению морально-психологического климата в родном институте и искренние пожелания успехов.

Думаю, такому человеку, который без мыла может влезть в твою душу, а потом обернуться чёрной змеёй, тоже живётся нелегко. Одно дело, если, написав письмо, отправишь его через почтовую связь в какую-то далёкую от тебя местность и забудешь о нём. А когда всё происходит у тебя под носом… Во-первых, сколько переживаний в ожидании реакции на твоё письмо, во-вторых, надо же проследить за ходом работы комиссии, чтобы она не формально выполняла свою работу, а проверяла каждый факт добросовестно, тщательнейшим образом.

А ещё постоянно приходится быть начеку, чтобы кто-нибудь из твоих друзей и знакомых не догадался, что это твоих рук дело, и не отвернулся от тебя. Так можно обречь себя на полное одиночество. А ведь каждое историческое время имеет свои проблемы, свои интересы, своих вождей. Вон ведь Горбачёв, когда, наконец, анонимки достали его и особенно жену, взял да издал указ: анонимные жалобы законной силы не имеют, их в расчёт не принимать и не рассматривать. Таким образом, скольких людей он лишил духовной пищи.

В своём воображении я пытаюсь предоставить процесс создания Ахатовым своих доносов. На память снова приходит отрывок из повести Хасана Сарьяна «Точка с запятой», в которой описывается внутреннее состояние автора анонимного письма: «Чэмэт писал с искренним вдохновением. Авторучка радостно бежала по строчкам, нужные слова так и слетали с неё, не то что при написании монографии, когда слова приходилось, зажав виски, выжимать из головы, фантазия била ключом – только успевай! И ведь это дело никто ему не поручал, никто этому не учил, это была его, и только его личная инициатива».

Конечно, и наш профессор берётся за своё дело со спокойной совестью, воображая себя борцом за справедливость. Он, наверно, рассуждает так: «Меня не любят, потому что я умный, дальновидный, прямолинейный, вот за это меня и притесняют».

Каждое напечатанное на чужой пишущей машинке письмо, наверно, приносило ему радость, моральное удовлетворение, воодушевление. С намерением восстановить справедливость, оздоровить общество, освободив его от различных нечистых на руку деятелей, то есть то, что завещал великий Ленин, реализовать хотя бы в масштабах своего Елабужского пединститута, он вновь и вновь принимается за своё любимое, хорошо освоенное дело. Каждый раз он говорит сам себе: это письмо последнее, слишком много времени требует это занятие. Некогда даже свои стихи в газету отнести, да и поэма, начатая в народном стиле, ждёт своего завершения. Письмо, созданное с ювелирной тщательностью, становится очень дорогим сердцу, прямо как родное дитя. Всё время приходится заботиться о его дальнейшей судьбе. А если к прибытию по следам твоего письма комиссии, не подготовиться как следует, то оно может превратиться просто в непопавшее в цель ядро, и такие скользкие типы, как Галиуллин, снова выйдут сухими из воды.

Он взвешивает каждый свой шаг. Как рыбак, сортирующий попавшую в сеть рыбу, он выбирает только нужных ему людей, ведёт с ними переговоры. На собрании, посвящённом результатам работы парткомиссии, эти люди должны будут выступить в поддержку приведённой в письме критики, усилить её. Методика его работы с преподавателями, хотя и примитивна, но умение воздействовать на низменные чувства людей, не может не вызвать восхищения. Он не возится с какой-нибудь там мелкой рыбёшкой, типа сорожки, в своей сети он оставляет только крупную рыбу, размеров акулы, которая ударом хвоста может потрясти всю лодку вместе с рыбаком и другими рыбами. Это – преподаватели общественных наук, почётные пенсионеры, «штатные» авторитетные ораторы. Беседуя с ними в доверительном тоне, он включает в свою речь имена крупных руководителей. Например, он останавливает в коридоре преподавателя политэкономии:

– Послушай, друг Рифкат, за что ректор так тебя не любит, всё время подальше отодвигает? Да кто он такой, чтобы так нос задирать?

– Да ладно, ладно, – говорит тот, отмахиваясь от него, как от мухи, понимая, что Ахатов неспроста его останавливает.

– Я хочу тебе сказать вот что, – настойчиво продолжает Ахатов, – да по сравнению с тобой, он ещё пацанёнок, хоть бы разговаривать научился со старшими, хоть бы какой дельный совет мог бы дать. Благодаря таким, как вы, ветеранам Великой Отечественной войны, перенёсшим на своих плечах все трудности, оставившим на войне всё своё здоровье, он живёт сейчас припеваючи. Целыми днями на государственной машине разъезжает, ни стыда ни совести у него нет.

Такая пламенная речь, умело направленная на самые тонкие струны человеческой души, не может не вызвать ответной реакции. Профессор чувствует, что семена, брошенные им, попали на благодатную почву и радуется: «По-моему, праздной жизни моего врага скоро конец» и, изобразив на лице что-то типа улыбки, продолжает свой путь.

Однако Ахатов понимает, что такой дешёвый приём подходит не ко всякому, вот, например, для преподавателя истории КПСС Насыбуллина нужна более острая заправка:

– Я сам слышал, как ректор говорил членам парткомиссии, что прокуратура хотела вас привлечь к ответственности в связи с историей перепродажи машин, и только он вас еле-еле спас.

– Как же, спасёт он. Он бы своими руками в тюрьму меня затолкал, если бы мог.

– Это одно. А ещё он говорит, когда твоя жена умерла, он тебя, можно сказать, силком женил на твоей лаборантке, а то, говорит, ты всё ходишь, ходишь вокруг неё, пользуешься её красотой, а свою фамилию дать не спешишь.

Ахатов подобострастно посмотрел на Насыбуллина снизу вверх. Торчащие, как лопухи, уши, морщинистый лоб, лысая голова – всё вместе единое целое; глаза скрывают толстые стёкла очков. Что у него в мыслях, понять трудно.

– Ты, дорогой, кажется, отсебятину несёшь. Знаю я такую твою привычку. А всё же, может, и говорил… Что-то зарываться стал наш начальник.

– В том-то и дело, должна прибыть новая комиссия. Его нельзя оставлять ни в партии, ни на работе. Нам нужно держаться вместе в такой ответственный момент.

Я сам, конечно, не был свидетелем подобных разговоров, но названные товарищи именно так излагали свои мысли на партсобрании. Первым, конечно, всегда выступал Ахатов, он слово в слово повторил то, что написано в его письме и внёс предложение исключить ректора из партии. Единомышленники его поддержали, но меру наказания предложили немного смягчить. Вот такой он был единственный в тот период в нашей среде профессор. Неустанно борясь за правду, он себя не жалел, так и сгорел в этой великой борьбе.

Стараюсь понять жизненные принципы таких людей. С одной стороны, они обвиняют в своих неудачах окружающих, общественность и конкретных людей. Они предъявляют к другим высокие требования, только реальность выглядит иначе, непонятнее. Жизнь постоянно вытесняет их из своего круга, отдавая предпочтение тем, кто, по их мнению, карьеристы, авантюристы, которые незаслуженно занимают тёпленькие места, живут в своё удовольствие. А их, честных борцов за справедливость, никто не понимает, не ценит. Приходится искать пути для самоутверждения, и тогда идут в ход любые методы, по их мнению, вполне оправданные. Войдя в азарт, уже трудно остановиться, как любому игроку. С другой стороны, такого человека, действительно, никто не любит, ему кажется, что ему постоянно завидуют, его преследуют, потому что таким людям, какого бы уровня они ни были, всегда не хватает интеллигентности. По уровню развития, освоению достижений мировой культуры они выглядят несколько ограниченно. Тоталитарный режим уничтожил в человеке чувство гордости, осознание себя как личности. Эти важные понятия подменил мелкий эгоизм. Личность распалась. Чистые, безгрешные души постепенно перевелись. Вот и наш профессор Ахатов был дитём своего времени.

В моей душе по отношению к нему не осталось ни обиды, ни злости. Но время идёт, а я не могу его понять, хотя до сих пор пытаюсь это сделать. Он ведь не свалился к нам с неба, он вырос, сформировался как личность среди нас, продукт нашей системы.