Война закончится, и Гитлер тоже, это факт. Но смотри, как бы кто хуже Гитлера не появился…

Сталинские тюрьмы, трагедии страны ГУЛАГов, злодеяния против бесправного народа в литературе отражены довольно полно. Татарская проза тоже внесла в эти обличения свою лепту – роман Ибрагима Салахова «Рассказы о Колыме». Конечно, к тому, что уже написано А. Солженициным, В. Гроссманом, В. Шаламовым, нашей землячкой Е. Гинзбург, трудно добавить что-либо. Однако мы ещё очень мало знаем о деятельности одной очень влиятельной организации, созданной по коварному замыслу Сталина. Об этом вообще ничего не написано. Про то, какую роль сыграла эта организация в жизни страны, партии, в судьбе народа, немного упоминается в романе А. Рыбакова «Дети Арбата». Других произведений на эту тему не припомню.

Дело в том, что в период разгула в стране явлений типа средневековой инквизиции различные обвиняемые «троцкисты», «султангалеевцы», «националисты» до того, как попасть в руки следователя прокуратуры, должны были пройти через мельницу партийной контрольной комиссии. Только после того, как в этой комиссии человека основательно поломают, выжмут всякую волю к жизни, их отправляли к судье, а потом бросали в тюрьму.

В эти смутные времена, определив основное направление своих деяний, сформировав функции, с каждым годом окрепнув и усилившись, эти комиссии превратились в главный орган партаппарата по наказанию тех коммунистов, которые посмели иметь собственное мнение, свой взгляд на происходящее. Правда, в последние годы эта мощная и зловещая организация, как бы «устыдившись» своих прошлых грехов, немного присмирела, как страус, стала прятать голову.

Самый расцвет парткомиссии, то есть время разгула беззакония, когда обвинения строились на доносах и анонимках, которые были приравнены официальным государственным документам, пришёлся на последние годы застоя, когда такие понятия, как «перестройка», «демократия» и «плюрализм» стали наступать ей на пятки. Видимо, это был её последний вздох, агония перед смертью.

Мне суждено было много раз встречаться и подолгу общаться с этой организацией. Здесь речь пойдёт только об одном деле, связанном с Елабужским пединститутом, которое разбиралось областной парткомиссией. Но даже на этом маленьком примере можно чётко увидеть приёмы их работы, направленные на воспитание в человеке рабской психологии, на то, чтобы сломить его волю, дух, характер. Человеку во все времена нелегко было сохранить свою уникальность, духовную чистоту, внутреннее богатство. Во все времена он вёл тяжёлую борьбу за право быть самим собой. С одной стороны, властные структуры, с другой, – одинокая личность. Тоталитарный режим подменил нам такие понятия, как честь, совесть, сопереживание, терпимость, дешёвой демагогией. Вечные нравственные ценности оказались растоптанными.

У тех же анонимных доносов есть своя древняя история. Они не являются только лишь признаком постепенного озлобления, ожесточения человеческой личности. Иногда это для человека, не умеющего себя защитить, способ борьбы против социальной несправедливости. Ещё Шекспир в своих трагедиях со всей гениальностью раскрыл обе стороны этого явления. Сколько великих людей погубили клевета, наговоры, грязные письма только в одной России. Не берусь их пересчитывать, эти примеры известны. Однако ни в одной демократической стране, насколько мне известно, правящая партия не придавала такого большого значения письмам без подписи. Странное дело, центральный комитет, советское правительство с помпезностью, под барабанный бой, под знамёна принимают решение о многолетнем перспективном плане развития страны. Журналисты изрядно шумят, пишутся горы статей, печатаются брошюры. Однако большинство предусмотренных в этом документе решений не выполняется, никакая организация не интересуется, не контролирует процесс претворения решений партии в жизнь.

В то же время, если вдруг в вышестоящую организацию поступит письмо, написанное на папиросной бумаге с множеством орфографических ошибок, автор которого «забыл» поставить под ним свою подпись, парткомиссия, оторвав от работы немало людей, тратя деньги на командировки, тут же отправляется на проверку изложенных в письме нарушений. Здесь хочется привести отрывок из повести весьма своеобразного писателя Хасана Сарьяна «Точка с запятой», опубликованной только в 1990 году с предисловием Амирхана Еники.

«Таких писем-доносов Чэмэт в своей жизни написал немало. Писал на своих слишком бойких и успешных сокурсников, с которыми в институте на лекциях сидел бок о бок. Он напишет – их начинают таскать туда-сюда, они сразу сникают, от самоуверенности не остаётся и следа.

Писал он даже на преподавателей. В общем, на каждого, кто вставал ему поперёк дороги, он не гнушался писать клеветнические письма. Потому что он грамотный, знает, если из ста человек девяносто девять любят одного, считают, что он хороший, конечно, никто из них не напишет в вышестоящую организацию: «Среди нас есть один хороший человек, нужно принять к нему меры». А если и напишет, так над ним только посмеются, потому что быть хорошим – это нормальное состояние человека. А если из этих девяноста девяти человек один запятнает, напишет донос на того хорошего человека, вот тогда начнётся реакция. Проверки, вызовы, подозрения. И это ещё ничего! А если на него и дело заведут – вот это уже настоящий успех. А в дело, пока оно не закрыто, можно всегда что-то добавить. Как бы то ни было, клевета своё дело делает хорошо».

Пусть у вас не сложится несколько наивное представление, будто и раньше все письма проверялись тщательно. Можно ведь и так подумать. Дескать, у нас во всём, даже в этом сложном деле, равенство. И тут есть свои предпосылки: если, например, про какого-то руководителя пишут слишком много, значит, кто-то из партаппарата (естественно, не какой-нибудь там инструктор, а кто-то более высокого уровня) давно точит на него зуб и хочет поставить его на место. А так, тщательная проверка обычной жалобы вовсе необязательна. Вполне достаточно подписать стандартный ответ, состоящий из общих фраз.

Таково было моё представление, основанное на домыслах и на услышанном от людей. Но говорят же, только почувствовав удар башмаком на своей голове, можно стать настоящим башмачником.

Итак, время моего взлёта. Диплом профессора в кармане, статьи печатаются, книги издаются, друзей полно. Мой давний знакомый Раис Беляев в ту пору был переведён из Челнов в Казань секретарём по пропаганде. Где-то в глубине души я надеялся, что благодаря ему я смогу теперь спокойно жить и работать, не опасаясь никаких подвохов. Он же меня знает, у нас хорошие отношения, он мой земляк, из соседней деревни, к тому же его старший брат был моим любимым учителем в школе. Правда, всё это я скрывал от окружающих, берёг, как большую государственную тайну. Когда мне говорили: «Так вы же друзья», я старался отшутиться: «От начальства лучше держаться подальше». Как правильно заметил один русский классик, «Храни нас пуще всех печалей от барского гнева и барской любви».

Однако в нашем «открытом» обществе разве можно что-нибудь скрыть. Жизнь, оказывается, не идёт по раз и навсегда заведённому неким высшим разумом порядку. У неё есть свой природный ритм, человек вынужден приспособиться к нему, подчиниться. Так, одно событие неожиданно опустило меня с небес на землю.

Партийный аппарат, ну прямо как жена, начинает разыскивать в самый неподходящий момент. Однажды мне позвонил председатель парткомиссии Елабужского горкома.

– Талгат Набиевич, вам в час дня нужно быть в моём кабинете.

– А что случилось?

– Из обкома для проверки института завтра утренним автобусом выезжает бригада… сказали предупредить ректора, пусть будет.

– В связи с чем это нас удостоили такой чести? Что-то не слышно было о таких намерениях, – пытаюсь я принять беззаботный тон.

– Говорить не велено. Но от друзей скрывать негоже. Центральная парткомиссия переслала письмо без подписи, анонимку. Обычно обком такие письма направляет на проверку нам. Но на сей раз решил прислать своих людей.

– Состав комиссии не знаете?

– Нет. Руководитель – не то замсекретаря, не то инструктор, не могу точно сказать. Фамилия – Липатникова.

Естественно, в душу сразу же закралась тревога, человек всё-таки всегда предчувствует беду. Меня прошиб пот. Захотелось побыстрее выяснить, что за люди, с какой целью приезжают. Возможно, это поможет немного успокоиться, потому что самое неприятное – это не то, что задевает душу или тело, не пронизывающий ветер, а неизвестность, недостаток информации.

Говорят, в «спокойные» дни борьба тяжелее, скрытый враг, его таинственные возможности намного опаснее.

– Вы знакомы с ней?

– Встречался. Учтите, обычно эту женщину отправляют тогда, когда хотят какого-нибудь руководителя снять с должности или исключить из партии.

Информатор тут же спохватился, что сболтнул лишнего:

– Но, думаю, вам бояться нечего, дела идут неплохо. Беляев ваш земляк. До свидания. Не опаздывайте, – попытался он исправить положение.

Наш «деревенский» пединститут повидал немало комиссий в годы застоя. Как ни одна репа не похожа на другую, так и комиссии бывают разные: комиссии, о которых известно заранее, состоящие всего из двух-трёх человек, интересующиеся одним конкретным вопросом… Немало было и таких, которые просто хотели погостить, «осчастливить» хозяев своим вниманием. До сих пор стоит закрыть глаза, сразу видишь, как бусинки, разноцветные чемоданы, сумки через плечо, сетки, пёстрый ряд людей, желающих дать совет, перенять опыт, проконтролировать… Всё делалось как-то по-человечески: за месяц вперёд или хотя бы за неделю сообщали о предстоящей комиссии в институт, проблемы гостиницы, маршруты оговаривались заранее, соответствующие суммы включались в смету, в финансовые документы. А эта комиссия не похожа ни на какую другую. Хотя, конечно, были и неожиданные комиссии. Свалившись как снег на голову, они трясли бухгалтерию, искали на складе исчезнувшие вещи.

Если ты на своей работе не сидишь сложа руки, тихо, спокойно, вроде того, что солдат спит, служба идёт, то всё гладко идти не может. Кто работает, тот ошибается, это неизбежно. Анонимные письма, вызовы в обком, объяснения в райкоме возникали то и дело. Институт – организм сложный, живой, он постоянно в движении, в развитии, в результате в нём почти каждый день совершенно неожиданно происходит нечто экстраординарное, причём ты ждёшь его из двери, а оно, как нечистая сила, спускается откуда-то из щели в потолке.

Сам я, конечно, тоже не небесное создание, я тоже продукт периода «процветающего развитого социализма». Старался быть, как все, на рожон не лез, не высовывался, работал по мере своих сил и возможностей, короче, старался как лучше.

Слава богу, теперь хоть не такое время, когда в час ночи могут прийти и арестовать тебя. Вон ведь как аккуратненько вызвали к часу дня. Комиссия оказалась весьма солидной, из семи или восьми человек. Стоит обратить внимание и на уровень «искателей крамолы»: член-корреспондент Академии педагогических наук СССР А. Кирсанов, секретарь парткома Казанского пединститута Ю. Бабанов, один проректор, инструктор обкома партии по науке, сотрудники республиканского ОБХСС, специалист по распределению квартир, член обкома профсоюза… В общем, кого только не было в этой бригаде. И вся эта солидная компания собралась ради меня, ради какого-то уроженца глухой деревеньки, находящейся среди дремучих лесов на самой окраине Нурлат-Октябрьского района, ради того, чтобы научить уму-разуму меня, сына хромого Набиуллы, оставившего одну ногу в блокадном Ленинграде, тем не менее вырастившего восьмерых детей. Вполне могло взыграть во мне даже чувство гордости от такого внимания.

Председатель комиссии Липатникова Валентина Георгиевна оказалась женщиной лет сорока-сорока пяти, полнотелая, с химической завивкой на голове, в очках с толстыми стёклами, которые её и без того суровому выражению лица придавали дополнительную строгость. По одну сторону длинного стола – «гости», напротив – я один. Так что, понятно, распределение сил не в мою пользу.

Председатель открыла лежащий перед ней блокнот и зачем-то громко и чётко зачитала моё имя и фамилию, затем поспешно перечислила имена членов комиссии и, не теряя времени, принялась за работу.

– На вас, вернее о ваших неправильных способах работы, о нарушениях вами закона в Центральную парткомиссию поступило письмо, – начала она бесстрастным, равнодушным тоном, – проверить все факты нарушений поручено нам, – закончила она и перешла к основной теме.

Пожалуй, неверно было бы назвать эту нашу первую встречу беседой, разговором, объяснением, скорее, это было похоже на допрос. Удобно тебе или нет держать ответ перед людьми, которых ты давно знаешь, и перед людьми, которых ты видишь впервые в жизни, – такой нравственно-этический аспект проблемы никто не учитывает, будто я уже арестованный. Все другие члены комиссии сидят молча, затаив дыхание, слушают. Система одна и та же: вопрос – ответ, запутывание – страх, угроза – молчание. Голова как в тумане, соображает медленно, реакция, как у принявшего горсть димедрола. Речь идёт о моих дачах, которые не только под Казанью, но якобы даже где-то в далёкой Юрмале, о продаваемых мною налево-направо дипломах, о многочисленных студентах, поступивших за взятку, о строительных материалах, заготовленных за государственный счёт, для ремонта моего дома, квартира, выделенная вне очереди моему шофёру, о преподавателях, уволенных несправедливо, и так далее, и тому подобное. В общем, ощущение такое, будто водят тебя по улице в обнажённом виде, в чём мать родила. О жизни института, об учебном процессе, о научных исследованиях, о трудностях роста, о нехватке квартир для преподавателей – ни слова, хотя бы для интереса.

Когда допрос закончился, я осмелился задать свой вопрос: «Кто написал письмо и можно ли ознакомиться с его содержанием?»

– Письмо адресовано не вам и при мне нет его оригинала, – ответила товарищ Липатникова, не одобряя моего «пустякового» интереса.

– А кто автор?

– Неважно. Оно без подписи.

Председатель перевела разговор, начинающий принимать нежелательный для неё оборот, на другую тему и повернулась в сторону своих спутников.

– Вы сейчас отправляйтесь в институт.

Когда члены комиссии, дружно поднявшись, направились к двери, она жестом остановила одного из них:

– А вы на минутку задержитесь.

Получилось, как в фильме «Семнадцать мгновений весны», когда Мюллер приказал Штирлицу одному остаться в кабинете.

Задержавшийся был человеком средних лет, с крутым лбом и редкими волосами, судя по широким скулам и раскосым глазам, он был по национальности татарин. Гладкое лицо и довольно полная фигура говорили о том, что он зарабатывает свой хлеб, явно не таская мешки или стоя за станком.

– Вот этот товарищ-майор из республиканского ОБХСС, работает в институте уже больше недели, – заявила Липатникова, заранее довольная эффектом, который должно было произвести на меня это сообщение, – ну-ка, что вы там успели накопать?

– Меня, конечно, не интересовало психологическое состояние института, учебные дела, – начал майор, – я проверил гараж, склад, спортивную базу, столовую. В данный момент определённо могу сказать одно: горючее воруют самым бессовестным образом, водители машин делают приписки к рабочему времени, личный шофёр ректора по штату числится учебным мастером. Другие замечания изложу письменно.

Я слушал майора и диву давался, аж глаза на лоб полезли. В зеркале напротив я видел его покрасневшие от волнения уши. Меня изумил его злой умысел и школа шпионажа, высказанные им мелкие замечания меня не волновали, они уже отмечались во многих актах московских ревизоров. К таким нарушениям приводят инструкции, одна отменяющая другую. Это известно всем. Удивительно то, что паук начал плести свою паутину вокруг меня уже давно. А я, беспечный, легкомысленный, неосторожный, сижу, оказывается, на соломенной крыше, от которой убрана лестница, хоть облей её украденным шофёрами бензином и поджигай.

Впоследствии всё прояснилось, как дважды два – четыре. Этот самый майор, «осчастливив» Елабугу раньше «основных сил», устроился в гостинице и, затерявшись среди студентов-заочников, придуриваясь, ходил на склад, в гараж, по вспомогательным помещениям на первом этаже, со всеми общался, выискивал, вынюхивал, но, как мы убедились, ничего серьёзного найти не смог, но всё же всяких пересудов, сплетен подслушал немало. С заведующей складом он попробовал провести такой «эксперимент». Узнав заранее её имя, заговорил с ней слащавым голосом:

– Приветствую вас, Анна Алексеевна!

Обычно все к ней обращались Нюра-апа или тётя Нюра, а сердитые на неё за глаза называли её Нюркой. А этот приятный мужчина в дорогом костюмчике сразу растопил сердце обычно строгой, безапелляционной женщины.

– А ты кто будешь, дружок?

– Какая вы интересная, Анна Алексеевна, забыли, что ли… мы ведь в прошлом году, когда ремонтировали ректорскую квартиру, у вас тут на складе получали олифу, стекло, гвозди и всё такое. Нынче он хочет отправить нас в Казань, дачу привести в порядок. Велел разузнать, что у вас тут есть, в том числе и пару литров спирту хотел выписать.

Анна Алексеевна, женщина немало повидавшая за свою жизнь, уже начинает недолюбливать панибратский тон молодого человека, особенно, когда он начинает претендовать на спирт.

– Если что ему нужно, сам скажет или проректора пришлёт. А так, я ничего не знаю.

Итак, майору есть пища для размышления. Завскладом не стала отрицать факт получения со склада для ремонта квартиры таких-то материалов. «Позднее, – думает он, – поговорим с этой уважаемой Анной Алексеевной уже с документами в руках».

Завскладом – женщина работящая, жадноватая, настоящая хозяйка и весьма языкастая, прямолинейная, без всяких лишних церемоний. Как только она узнала, что этот гладенький парень – майор милиции, очень оскорбилась из-за того, что её так легко обвели вокруг пальца. О своей встрече с ним она с горькой обидой и досадой рассказывала на каждом шагу по всему институту. Майора после этого она, конечно, и близко не подпустила к своему складу. А тому что делать, не будешь же устраивать кулачные бои с женщиной пенсионного возраста, пришлось довольствоваться тем, что раздобыл. Когда он всё записал, составил акт и получил от председателя комиссии положительную оценку, ему захотелось поговорить со мной, так сказать, начистоту. Дал мне несколько «дружеских» советов о том, как навести порядок в гараже, как правильно закрывать наряды на ремонтные работы, а также советы по другим хозяйственным вопросам. Зовут его, оказывается, Рашит. Я, конечно, обязан был его выслушать, он ведь основная опора комиссии, к тому же гость. Чувствую, что какая-то мысль терзает его душу, он хочет её высказать. Оказалось, это довольно типичная мысль «философского» характера.

– Я не понимаю наш народ, – начал он, – все готовы друг друга в тюрьму упрятать… Вот кавказцы, например грузины, они такие дружные, милиция защищает профессора, профессор, когда надо, выручает своих защитников, они все, как пальцы одной руки, опора друг для друга. А мы вот не можем так? Почему?

Я слушал его молча, не перебивая, думал, пусть хоть немножко его совесть погложет, всё на пользу. Потом сказал:

– Знаете, друг Рашит, в следующий раз, когда на вас возложат такую же миссию, попробуйте действовать с позиции грузина. За помощь мне, за ваши советы большое спасибо.

С первого же официального рабочего дня комиссии институт стал неузнаваем, весь гудел, будто разворошённый пчелиный улей. Такое оживление не всегда бывало даже 1 сентября. Коридор полон знакомых лиц. Цели у всех разные: одни ищут для себя забаву, другие ждут прихода комиссии к себе, третьи надеются тихонечко, тайком от ректора, прошмыгнуть в комнату, где работает комиссия. Единомышленники, друзья, враги, сплетники, болтуны, равнодушные и те, кто до сих пор находился в «подполье», – все здесь, всё перемешано, пестрота, как на восточном базаре. Пока в кабинет партбюро никого не пускают. Идёт «планёрка», перед каждым членом комиссии ставится определённая задача: досконально проверить все факты, приведённые в письме вплоть до всех точек и запятых, всё подтвердить! Полностью письмо никому не зачитывается. Размноженное под копирку на пишущей машинке письмо председатель разрезает ножницами по абзацам и торжественно, будто бутерброд с икрой или грамоту, вручает каждому лично в руки. Общение членов комиссии между собой нежелательно, ходить к кому-нибудь в гости, на чай, к друзьям строго запрещается. Вызванные из Елабуги «дополнительные силы» впускаются в кабинет по-одному. У древних мамлюков был, говорят, такой порядок: каждый стрелок знал только четверых человек и главаря своей пятёрки – бишбаша, а бишбаш знал только одного такого, как он. Вон откуда, оказывается, идут все эти стремления к секретности, манера всё делать скрытно.

В кабинет, где работает комиссия, стекаются, как весенние ручейки, потоки отчётов, прежде всего из бухгалтерии, из разных отделов, деканатов-кафедр, потом их дополняют различные записки, засунутые в щель под дверью, в оконные рамы, оставленные в гостинице. Всё бережно компонуется, подшивается.

Со стороны может показаться, что товарищ Липатникова действует в основном по наитию, по чутью, вроде бы идёт за клубком, один конец нити которого уже найден, но если присмотреться внимательнее, в её действиях выявляется хорошо продуманная внутренняя закономерность. Хвататься за бумаги она не спешит, они никуда не денутся, главное – пообщаться с живыми людьми. Я думал, что проверку она начнёт с руководителей самого высокого уровня, потом опустится на уровень ниже, основное внимание направит на тех, кто недоволен ректором. Однако это моё предположение оказалось весьма наивным и слишком примитивным.

Первым делом на ковёр были вызваны самые близкие мне люди: мой шофёр, люди, сидящие в приёмной ректора, начальник отдела кадров и заведующий столовой. За ними последовали те, кто хоть и не работал в институте, но мог иметь отношение к ректору, например, председатель райпо, директор лесного хозяйства, были проверены также связи с ближайшими колхозами и совхозами. Ничего не скажешь, ловкий и хитрый охотник прислан за моей бедной головушкой.

Она рассудила так: людей первой группы надо взять «тёпленькими» пока их не проинструктировали, что говорить, как говорить, как себя вести. С целью реализации этой идеи Липатникова посетила новенькую столовую во дворе института.

Если в этом порочном мире ещё сохранился хоть один чистый, неиспорченный человек, то он рассуждал бы следующим образом: вот ведь есть правда, сейчас представитель обкома поинтересуется историей строительства одной из лучших столовых города и узнает, что елабужское СМУ долгое время не хотело включать его в план, после долгих мытарств ректору удалось выхлопотать для него титул челнинского строительного объекта, но и после этого относились к объекту, как к пасынку, стройматериалы выдавались со скрипом, очень неохотно, вся тяжесть работ легла на плечи бедных студентов, в зимние холода пришлось крышу дважды разбирать и снова собирать. Узнав о героических усилиях людей, участвовавших в строительстве столовой, в душе ревизора проснётся тёплое чувство благодарности к этим людям, его душа, ожесточившаяся от постоянного общения с казнокрадами и злодеями, смягчится. Однако события приняли несколько иное направление.

Липатникова деловито влетела в кабинет заведующего столовой и, не считая нужным представиться и показать документы, начала выяснять нужную ей информацию.

– Вы заведующая столовой?

– Да, я вас слушаю, – говорит Асия-ханум, не проявляя особой реакции на вероломное поведение посетительницы, приняв её за одну из своих давних, видимо, подзабытых знакомых.

– Мне нужно взглянуть на меню обеда вашего ректора.

От такой наглости заведующая, молодая и довольно горячая мишарка, даже подскочила со своего места.

– Какой ректор, какое меню! Да кто вы такая?

– Сейчас объясню, не горячитесь. Вы ведь обслуживаете работников института и, стало быть, в какой-то степени ректору подчиняетесь. Вот и здание это, я слышала, институт построил. Значит, вы должны заботиться о его хозяине. Я слышала, вы для ректора готовите отдельно. Правильно делаете. Он большой человек, профессор, член Союза писателей СССР, о его здоровье надо заботиться. Вот и всё, только это.

Не знаю, насколько это верно, но, по словам Асии-ханум, их объяснения чуть было не закончились актом изгнания непрошеной гостьи из кабинета заведующей, от этого её спас только документ, который она вынуждена была, наконец, предъявить. «Я сразу по её виду поняла, что она из породы этих проклятых ревизоров», – горделиво рассказывала потом Асия-ханум. Из столовой Валентина Георгиевна вернулась в плохом настроении. Оказалось, что ректор вообще там питается редко. Но если придётся, ест в одном зале с преподавателями, специального меню для ректора не существует. «Дерёвня она и есть дерёвня». Ничего не поделаешь. Всё равно отстаёт от города. А как хорошо можно было бы раздуть проблему, если бы оказалось отдельное меню, были бы специально испечённые треугольники, жаркое из баранины, пельмени или там ещё что-нибудь.

То, что Асия-ханум везде шумит, рассказывая о своём общении с ревизором, специальные люди довели до сведения нужных людей, и с ней был серьёзный разговор. Хоть она и ершилась, говоря: «А мне плевать, я же беспартийная», всё же язык прикусила, года на два ей пришлось забыть историю с ректорским меню. А что делать, надо ведь жить, детей растить.

Вторым нужным человеком после заведующей столовой оказался мой водитель Мунир, теперь уже покойный.

– Какие у вас отношения с ректором?

– Да ничего, всякое бывает на работе.

– Он вас часто ругает?

– Нет, он не такой. Один раз скажет, надолго хватает.

– Я не об этом вас спрашиваю, – раздражается Валентина Георгиевна, положительные отзывы о ректоре в её сценарии не предусмотрены.

– Так, а что вас интересует-то? – теряется Мунир.

Обычно он смелый, даже немного спесивый, а тут, не понимая, что от него требуется, совсем оробел, холодный пот мелкими капельками выступил на лбу.

– Скажите откровенно, с кем он обычно выпивает? И вообще, часто ли пьёт?

– В машине обычно не пьёт, а дома или где-то в другом месте, не знаю, – говорит Мунир, уже взяв себя в руки. Видимо, начал действовать седуксен, который заставила его принять перед заходом в кабинет секретарша. Эта таблетка, растворившись в крови, дошла до мозга и установила в душе спокойствие и равнодушие ко всему окружающему. Только вот, чёрт возьми, вызывала сухость во рту и сковывала язык.

– Ну, например, с его головы шапка или шляпа никогда не падала на вашу сторону?

– Он, как садится в машину, так головной убор снимает и кладёт к себе на колени или на заднее сиденье.

– А каких посторонних людей вы возите в машине?

– Ну, всякое бывает. Вот вчера вашего майора возил в спортлагерь.

– Я не об этом спрашиваю, не прикидывайтесь дурачком. Женщин часто приходится возить?

– А это вы у него спросите. Ладно, я пошёл, надо за машиной посмотреть, а то вашим людям «Волга» тоже понравилась.

Земфира-ханум, угостившая Мунира седуксеном, ещё не догадывалась, что ей придётся предстать перед главным ревизором сразу же после Мунира. Сама она не успела даже проглотить таблетку и сказать «бисмилла»: между кабинетом ректора и партбюро всего лишь трёхметровый коридорчик.

Липатникова, продолжая искать золото в горах песка и в то же время считая, что только она права, умна и никогда не ошибается, но учитывая, что у каждой личности свой характер, своя психика, своё отношение, переходит непосредственно к сведениям из анонимного письма.

– Извините, Земфира, говорят, вы любовница ректора. Я в это не верю, но чтобы закрыть проблему, я вынуждена задать этот вопрос.

Весьма довольная собой, она устремляет взгляд на сидящую напротив худенькую женщину, у которой от оскорбления и унижения лицо покрылось пятнами, а в голубых глазах выступили слёзы. Для разоблачения моральной распущенности ректора личный секретарь подходит как нельзя лучше. Если уберут с должности этого ректора, за той же дверью будет сидеть другой, она ничего не потеряет.

– Не волнуйтесь, наш разговор только между нами, откровенно, по-дружески всё расскажите. Мы ведь здесь не с целью наказания кого-нибудь. Не с целью разоблачения. Раз люди пишут, подписываются или, боясь Галиуллина, не подписываются, мы обязаны всё проверить и установить истину. Наша партия всегда за правду, не зря же её называют во всём мире партией правды.

Длинная тирада представительницы партии дала возможность Земфире сконцентрировать рассеявшиеся было мысли.

– Валентина Георгиевна, мне уже под пятьдесят лет, дети взрослые, внуки, муж здесь же работает комендантом, вы же знаете, неужели вы верите этим сплетням! – возмущённо вскинулась Земфира-ханум. Она хотела ещё что-то добавить, но Липатникова прервала её:

– Ну ладно, я не говорю «любовница», но любимая сотрудница, разве он не предлагал вам как своему близкому человеку немножко приглядывать за другими?

– Стукачом, что ли, быть? Извините, за кого вы меня принимаете?

– Не обижайтесь. Может быть, вы видели возле него других женщин? Рассказывайте, не бойтесь, мы вас всегда защитим! Потом, скажу вам по-секрету, Галиуллин здесь долго не задержится.

– Я вам ничего сказать не могу. Вернее, я ничего не знаю. Ещё вопросы есть? А то мне идти надо, у меня приёмная открытой осталась?

– Мы с вами ещё встретимся.

Земфира-ханум была из тех, кто лишь случайно родился и вырос в Стране Советов. По своей исполнительности, аккуратности в работе она ничуть не уступала успешным клеркам буржуазных стран. Каждому новому ректору и проректору она служила одинаково преданно и добросовестно. Не потому, конечно, что страстно любила каждого время от времени меняющегося начальника, просто она умела ценить своё положение: работать в уютном тёплом кабинете, общаться с приличными людьми и получать за это неплохую по тем временам зарплату. Но как только прежний ректор, собрав свои книги, сувениры, одёжные и обувные щётки, освобождал кабинет, он становился для неё одним из обычных рядовых людей. Все её заботы, внимание и старание переключались теперь на новое начальство.

Глядя на её худощавую фигуру и поначалу немного испуганный вид, Липатникова решила, что наконец-то в её руки попал подходящий для неё материал, но сильно ошиблась. Земфира-ханум политику оценивала правильно. Что будет завтра, ещё неизвестно. А пока ректор тот же. И процесс смещения такой величины, как ректор, длится довольно долго.

Хотя Валентина Георгиевна на эти встречи особых надежд не возлагала (руководство института, конечно, в состоянии правильно подобрать кадры для своего ближайшего окружения), но всё же почувствовала себя потерявшей нечто очень важное. Уже третий день комиссия из кожи лезет в поисках компромата, но до сих пор ничего значительного нет, только всё те же уже не раз упоминавшиеся мелкие недостатки. Да и у автора письма оказалась слишком богатая фантазия, прямо как у барона Мюнхгаузена. И всё же надо покопать в части продажи дипломов. Не стоит отклоняться от основного направления поисков. Вот, например, заведующая отделом кадров Анна Ивановна. Калинникова, говорят, очень суматошная, но честная женщина. Но честность, конечно, понятие относительное. Кто сильный, тот и честный. Судя по отзывам людей из её ближайшего окружения, Калинникова не похожа на предыдущую собеседницу, с полуслова понимающую, что ты имеешь в виду. Пожалуй, надо поменять стиль разговора. И Липатникова, выйдя из-за стола, садится рядом с Анной Ивановной, жалуется на свою усталость, утомлённость, долго расспрашивает пожилую женщину о её семье, о дочери, единственной её радости и опоре в жизни, даже не отвлекается на телефонные звонки, и, наконец, сделав многозначительную паузу, ставит вопрос ребром:

– Я слышала, вы очень уважаете Галиуллина, многие так говорят.

– Да, он хороший человек, грубого слова не скажет, выслушает, сделает всё, что в его силах, чтобы помочь.

– Да, но его дела очень плохи. Вопрос о том, чтобы его убрать с должности, почти решён. Скажу вам по секрету, возможно, он окажется в тюрьме. Но, может быть, его удастся спасти, нужна ваша помощь.

– Ну конечно, с удовольствием ему помогу, скажите, что нужно сделать? – говорит Анна Ивановна, с готовностью глядя в глаза почти вплотную сидящей рядом с ней женщины.

– То, что он торговал дипломами, это уже доказано. Вот, например, один многоуважаемый учёный института сообщил, что он знает одну учительницу татарского языка из Мамадышского района, которая купила диплом вашего вуза. Если понадобится, он найдёт её.

– О боже!

– Речь сейчас идёт только об уточнении суммы, полученной за каждый диплом. Некоторые говорят две-три тысячи, а некоторые – от пяти до десяти.

– О боже!

– А потом, надо установить конкретно, сколько экземпляров дипломов продано. От этого тоже зависит судьба вашего ректора. Короче, вот об этих фактах вы должны откровенно рассказать или написать. Этим вы ему и поможете. Может, вместе мы и спасём его, бедненького.

– Да вы что, Валентина Георгиевна, о чём вы говорите, я ничего об этом не знаю, даже не слыхала никогда. А откуда он брал эти дипломы на продажу?

– Понятно, вы хотите его потопить, совсем не жалеете, значит.

Последние слова возымели действие. «Придётся рассказать правду, а то человек может зря пострадать», – подумала честная женщина.

– Да, теперь я поняла, о чём идёт речь. Здесь я виновата. Это было уже лет восемь назад. Номера дипломных бланков, поступивших из Москвы, не совпали с их номерами, записанными в журнале, было на восемь номеров меньше. Дело в том, что это хозяйство с 50-х годов никто не проверял. Бланки поступают и хранятся в сейфе, а когда надо, их оттуда достают и раздают под расписку уже заполненными.

– Ректор знал о потере дипломных бланков?

– Нет, когда я это обнаружила, ректор был в отпуске. Я сразу же побежала к проректору Петрову домой, он жил недалеко от института, и всё ему подробно рассказала. Петров меня успокоил, сказал, пока лучше не суетиться, никому не сообщать. Завтра зайдём к исполняющему обязанности ректора, посоветуемся. На другой день мы втроём посовещались, всё проанализировали и решили, что, видимо, была допущена техническая ошибка. Я уже об этом случае давно забыла.

Анна Ивановна немного передохнула, успокоилась и продолжила:

– Человек, который имеет представление о работе института, не станет распускать слух о том, что ректор торгует дипломами. Подумайте сами, бланки дипломов по прибытию из Москвы сразу попадают в мой сейф и там они хранятся. Когда подходит время, секретарь деканата получает их под роспись, заполняет, подписывает, потом свою подпись ставит председатель государственной экзаменационной комиссии, оценки по дисциплинам на дополнительном листке проставляет декан. В самую последнюю очередь свою подпись ставит ректор, а потом уже совсем другой человек, заведующий канцелярией, на каждом дипломе ставит гербовую печать и отдаёт в деканат, чтобы в торжественной обстановке дипломы были вручены каждому выпускнику, опять же под его роспись…

Калинникова ещё долго рассказывала о процессе прохождения дипломных бланков от сейфа до получателя, но Валентина Георгиевна уже потеряла всякий интерес к своей собеседнице. «Этот орешек тоже оказался червивым, бесполезным», – раздражённо констатировала она, обдумывая уже какие-то новые приёмы для дальнейшей работы.

Надо сказать, в эти дни разговоры об этих потерянных бланках заметно оживились. Будто бы кто-то говорил, что дипломы можно продать в Грузию, Армению, в Узбекистан за большие деньги или обменять на машину. Пожалуйста, можешь продать всё своё имущество, купить диплом и вернуться в родные края специалистом по иностранным языкам или по математике, если ты умеешь считать хотя бы до десяти.

Люди, не имеющие представления о работе вузов, искренне верят любым невероятным слухам.

В то время, когда эти события особенно сгустились, один мой знакомый Биктагиров, бывший тогда заведующим отделом обкома партии, а ныне заведующий кафедрой в финансово-экономическом институте, мне показал одно письмо. Его автором был Марсель Амиров, кандидат философских наук, годом раньше меня закончивший отделение татарской филологии КГУ, с которым одно время мы довольно часто по-дружески общались. В письме чёрным по белому было написано: «За то, что я, разоблачая ректора, писал правду в центральные органы, меня выгнали из Камского политехнического института. А вон ведь ректор Елабужского пединститута торговал дипломами и ничего ему за это не было».

Видимо, это тот случай, который называется «войти в историю через задний ход». Таким образом, «продав» меня, он хотел оправдать себя.

После ближайшего окружения ректора, парткомиссия перешла к уже менее ценному «материалу», то есть к опросу проректоров, деканов, заведующих кафедрами, отдельных преподавателей. Десятки людей вызывались по особому списку, а ещё столько же входило в эту дверь по собственной инициативе, но поскольку среди последних оказалось больше тех, кто хотел поддержать ректора, то председатель комиссии, сославшись на отсутствие времени, принимать этих людей отказался.

Человек при входе в кабинет партбюро имел прямую осанку, спокойную поступь, открытое лицо, а через какое-то время выскакивал из него весь красный, как ошпаренный. Впрочем, бывало и наоборот. Это уж на кого как подействует.

Разговор в кабинете только обо мне. Способы ведения опроса, добывания информации удивительно разнообразные, хитрые, изворотливые. Весь арсенал приёмов подчинён одной цели: получить именно ту информацию, которая подтверждает сведения, приведённые в анонимке. Для этой комиссии, у которой заранее заготовлены и решения, и выводы, твой авторитет, твои достижения и заслуги уже ни на что повлиять не могут. Если какой-нибудь преподаватель начинает положительно отзываться о деятельности ректора, настроение Липатниковой сразу падает, губы поджимаются, она перестаёт видеть и слышать сидящего перед ней собеседника, начинает протирать очки, а если деканы и заведующие кафедрами, действуя ей на нервы, начинают выдавать информацию о ректоре, не соответствующую её выводам, она тут же предлагает им ознакомиться с содержанием её будущего заключения.

– Вы ошибаетесь, защищая и восхваляя вашего ректора. Вот, например, что вы скажете в ответ на такие вопросы: с тех пор, как он приступил к работе, стал ли нравственный уровень коллектива выше? Стали ли студенты более воспитанными и дисциплинированными? Увеличилось ли количество докторов наук? Уменьшилось ли число злоупотребляющих алкоголем? Если вы его действительно любите и желаете ему добра, вы не должны быть равнодушными к его слабостям и попустительствовать его самоуправству. Я, например, не верю, что он может исправиться, – с пафосом заключает она своё выступление.

Собеседники, безнадёжно махнув рукой, уходят из кабинета. Спорить бесполезно.

Короче, председатель комиссии ни на миг не упускает из своего поля зрения, постоянно держит на мушке основной объект своего интереса. А я сижу себе, а что мне остаётся делать. «Ладно, пусть немножко потеребят помощников ректора, деканов, заведующих кафедрами. Большого вреда для дела не будет», – пытаюсь успокоить себя. Московские ревизоры хоть видели и какие-то положительные стороны проверяемого объекта, интересовались не отдельно взятым ректором, а доходили до всех служб института, ещё и проректорам доставалось. А эта комиссия, прямо как учёный пёс, который вцепится в кого-то одного и его уже не оторвать, того и гляди порвёт на части, даже имени не спросит.

Кстати об имени, уж сколько дней мы с Валентиной Георгиевной бок о бок с утра до вечера «работаем», а она так и не удосужилась точно по паспорту выучить моё имя. То назовёт меня Авхат Набиевичем, путая меня с братом, который некоторое время поработал в обкоме, да и он по паспорту Набиуллович, то назовёт меня Асхат Нилеч, то Талгат Набиуллович, почти правильно, но всё равно неточно. То ли это такой своеобразный юмор, то ли легкомыслие, вроде как «хоть горшком назови», ясно же, о ком речь, или это обычное «номенклатурное» высокомерие, подчёркнутое пренебрежение по отношению к человеку, попавшему в зависимое положение.

Валентина Георгиевна хоть и не прилагала ни малейшего усилия к тому, чтобы меня правильно называть по имени, но зато на «работу» со мной не жалела ни сил, ни времени. И тут уж ей в усердии не откажешь. Постоянно между нами возникали разговоры «начистоту» следующего типа:

– Не может же быть, чтобы вы вообще не брали взяток. Нет, я не говорю о таких крупных афёрах, как продажа дипломов, строительство дачи в Юрмале. Для проверки этих фактов есть специальные органы, в их успехе я не сомневаюсь. Я имею в виду всякие мелкие подарки типа коробки импортных конфет, финского сыра, японской авторучки, в красивой упаковке дорогого коньяка. Кто же устоит против таких подарков? Во-первых, не хочется обижать человека, который тебе преподносит это от чистого сердца в знак особого уважения. Во-вторых, в магазинах же этого нет. Время такое. Может, на торговом складе что-нибудь и нашлось бы, но за это надо платить из своего кармана.

Всё это произносится приятным спокойным тоном, по-дружески, почти умоляюще. Дескать, «признайся, колись, не мелочись, возьми на себя, глядишь, и мне спокойней будет. Понятно, что каждый выстрел в цель не попадает, но всё же человеку моего уровня стыдно ведь возвращаться с пустыми руками».

Раз этот приём не даёт желаемых результатов, выражение её лица меняется, становится суровым, жестоким. Точно описать это выражение лица в тот момент не возьмётся даже такой искусный стилист, как Халаф Курбатов. Наконец, опустив глаза, товарищ Липатникова кладёт свою тяжёлую руку на папку, лежащую перед ней:

– Только что получено ещё несколько писем, очень убедительных, доказательных фактов вполне достаточно. Было бы гораздо лучше, если бы вы сами их признали. Смотрите сами, мне-то всё равно.

Ни один из этих «доказательных фактов» она, конечно, не приводит, потому что их просто нет, да и те, что есть, сплошь выдумка, откровенная ложь. Я молчу. Тогда, устремив на меня через очки пронзительный взгляд, она произносит:

– Как вы терпите это? Да если бы про меня писали такое, меня бы уже давно хватил инсульт или инфаркт.

Ну вот, оказывается, это ещё стыд и позор, если ты всё ещё живой и здоровый после всего, что на тебя вылили.

Так, небрежно, с чувством собственного превосходства товарищ Липатникова беседует со мной, когда мы остаёмся в кабинете один на один. Хотя на словах диктатура пролетариата является общим богатством, общим достижением, на деле же это понятие полностью на стороне победителей, на стороне захватчиков, их опора. Валентина Георгиевна смотрит на лежащую на столе папку с письмами с нескрываемой радостью, её уверенность в себе чрезмерна, поэтому у неё отличное душевное здоровье. В то же время в методах её работы ощущается высокий профессионализм, сформировавшийся в результате многолетнего опыта работы в различных комиссиях, полностью вытеснивших данные от природы «слабости» типа жалости и сочувствия. Высокий профессионализм удачно дополняется артистизмом, игровыми приёмами. Дескать, «кем ты был и кем ты теперь стал, вот сидишь передо мной, как жалкий бедолага, не находя ответа на мои вопросы. Ты, кажется, даже не заметил, как угодил в грязную яму. Ты, видимо, всё ещё, как язычник, веришь в свой коллектив, думаешь: «Он знает мои деловые качества, меня поддержит, в обиду не даст». А ведь сколько умных голов погорело, уверовав в чужую религию. Как же ты не видишь, что люди под собирательным именем «коллектив» воспитаны в том же духе советской правды, правильно это или нет, они готовы выполнить волю партии слово в слово. Короче, ответ на письмо будет таким, каким его напишу я. И никак не иначе».

И действительно, партаппарат ощущает себя особой кастой, белой костью, он не любит общаться с гражданами иной категории, допустим, с людьми из других советских учреждений, работающими в другой области. Такая болезнь, как высокомерие, гордыня, за десятки лет впитавшаяся в кровь, оказалась заразительной не только для секретарей, но и для рядовых членов партии.

Партия, бывшая «умом, честью и совестью» своего времени, жила своей отдельной жизнью, по своим внутренним законам. Кроме предписанных сверху обязательных для исполнения законов, было ещё множество неписаных законов. Например, работник партаппарата не имел права отпускать бороду, носить дорогой перстень, разводиться с женой, иметь случайные связи, привозить на обкомовскую дачу «посторонних», например, своего друга детства. Однако он всё это терпел, не жаловался, потому что функционер понимал, сколько бы он ни «ходил в народ», ни общался с толпой, он не должен сливаться с ней, должен соблюдать дистанцию. Бюрократическая структура поглощает аппаратного работника. Ему не разрешается говорить о том, что он видел или слышал, даже о смерти подумать он не имеет права, он обязан быть оптимистом. Партийный аппарат никогда не обижал, не бросал преданных ему, вернее, попавших в их круг «счастливчиков», какими бы они ни оказались выпивохами, бездельниками и лентяями. Эта была единственная в стране социальная прослойка, имеющая гарантированное светлое будущее. Разве вы видели какого-нибудь секретаря райкома, который проиграв «выборы», остался бы без работы или без квартиры? Я такого не припомню. Когда он уходит из аппарата, ему предоставляют квартиру в центре Казани или в другом хорошем месте, в добротном доме. Профессора, писатели или передовые рабочие о таком даже мечтать не смеют. Или дают земельный участок под сад. Обеспечивают приличной работой, где он может, не перетруждаясь, отсидеться до пенсии. Если он, кроме аппаратной деятельности, никаких других склонностей не имеет или не хочет ничем другим заниматься, отправляют на пенсию раньше положенного срока, якобы по состоянию здоровья. Короче, для партаппарата существующая действительность была как бы тестом, они её месили, давили и лепили, как вздумается. Вот и Липатникова была именно из этой прослойки.

В процессе работы комиссии я уяснил для себя ещё один факт: аппаратные работники больше всего боятся того, что их могут обвинить в получении взятки. Сверхмерная требовательность Липатниковой по отношению к самой себе иногда доходила до комичности.

Однажды, когда мы с ней зашли в столовую на вечерний чай, я автоматически заплатил шесть копеек за какой-то взятый ею крендель. Липатникова растерялась, засуетилась, принялась расплачиваться сама. Что это? Психика, испорченная родом её деятельности, которая обязывает во всём видеть только плохое, какой-нибудь подвох? Боится, что и на неё могут накатать кляузу? Не обязан же человек забыть даже свою природу, забыть, что ты достойна внимания просто как женщина? Или она боялась, что за эти шесть копеек её совесть будет гложить при принятии резолюции по моему делу?

Липатникова обладала удивительной работоспособностью. Бывало, процесс составления ею документов, опросы людей (язык не поворачивается сказать «допросы», что ни говори, женщина ведь всё-таки), длились порой до двадцати часов подряд.

Наблюдая за ней во время работы комиссии, я, кажется, начал понимать секрет её необычной трудоспособности.

Попасть в штат парткомиссии нелегко, «селекция» отбирает туда людей, испытанных в партийной работе, физически здоровых, твёрдых духом, безжалостных и беспощадных. Кроме того, подолгу сидя в обкомовских светлых, просторных кабинетах с кондиционерами, питаясь высококачественными продуктами, полученными за татарстанское серебро, регулярно отдыхая только в летние месяцы, они начинают скучать по «живой» работе и, как только представляется такая возможность, с рвением набрасываются на неё. Иногда раздражала чрезмерная мелочность, создание ситуаций, похожих на стрельбу из пушки по воробьям. Липатникова дважды посещала наш институт с проверкой. Оба раза она привязывалась к строению на территории спортлагеря, приспособленному под небольшую душевую комнату в деревянном доме. «Лагерь без душевой не может, в июне здесь живут наши дети, им тоже надо мыться. И вообще построено ведь – пусть стоит», – пытался я урезонить её. Нет, её партийная принципиальность не допускала никаких отклонений от намеченной цели. Вызвала надсмотрщика и заставила разобрать строение, разрушить его. И только тогда на её губах появилось некое подобие довольной улыбки.

А совсем рядом царит такая вопиющая бесхозяйственность, растранжиривание государственного богатства. Хочу рассказать об одном факте, на долгие годы засевшем в душе горькой обидой на кого-то. Идёт строительство моста через Каму. Как только начали сооружать ГЭС, вдруг прошёл слух, что вода поднимется на семь метров и затопит прибрежные леса. Не пытаясь опровергнуть этот слух или хотя бы проверить его, просчитать, недолго думая, принялись вырубать эти прекрасные леса. И ладно бы делали это как-то упорядоченно, обдуманно, с пользой для какого-то дела. Так нет же, бедные поваленные деревья очень долго валялись никому ненужные, потом их стали растаскивать кто куда, кто домой, кто на продажу… До сих пор на протяжении нескольких километров стволы этих деревьев, как некрасивые выпавшие зубы, обиженно свидетельствуют о нашей бесхозяйственности. А какие это были прекрасные леса, ставшие жертвой безмозглого самоуправства! А сколько можно было построить из этих стройных сосен кораблей или домов с окнами на солнце, сколько настелить полов, пахнущих смолой! Пусть бы парткомиссия занялась такими вот крупными проблемами. Так нет же, её интересует, откуда в кабинете у ректора портрет Ленина, на какие деньги куплен чайный сервиз за 140 рублей. Её не волнует, что по ту сторону моста десятками крадут с завода «КамАЗы». Вот такое уж оно, наше общество, выстроенное Сталиным по идее Ленина. Чтоб переселить целые народы с их родных мест на другую территорию, хватило двадцати четырёх часов. А для подготовки ответа автору анонимки о взяточничестве ректора института, работающего фактически в условиях деревни, приходится тратить столько сил, столько времени. Наверняка ведь у членов комиссии есть свои дела, свои скучающие по ним семьи, в конце концов.

Правда, когда стало выясняться, что сенсация получается гораздо слабее ожидаемой, пыл сильно угас, некоторые стали искать повод, чтобы отправиться домой. Однако товарищу Липатниковой и в голову не приходила мысль об отступлении. Видимо, считает непозволительным возвращаться с пустыми руками, раз уж руководители доверили ей такое важное дело.

Проверка различных мелких организаций, мелких руководителей, типа шишки на ровном месте, поручалась обычно местной парткомиссии. Для этого существовала отличная команда помощников, состоящая из старых коммунистов, прошедших сталинско-брежневскую школу, готовых докапываться до самых мелочей, достать даже самого шайтана из его преисподней. Однако нелегко развенчать такого крутого бюрократа, как Галиуллин, который уже испорчен хорошей жизнью. Районные и городские руководители им приручены. Райкомовцы с ректором отношения портить не намерены, они гладят его только по шерсти, потому что у большинства из них дети или дети родственников учатся в этом институте.

Значит, здесь нужен человек очень опытный, набивший в подобном деле руку, причём желательно из тех, кто сидит как можно выше. А Липатникова, если сверху будет спущена разнарядка, выдан мандат, готова взять под контроль кого угодно, даже самых близких своих друзей и даже того, кто недавно был её руководителем. Когда партия велит, тут уж личные отношения не в счёт. История нашей страны богата примерами такого рода образцового поведения. Некоторые пытаются осуждать Молотова и Калинина, единомышленников Сталина, за то, что вождь отправил их жён в лагеря вшей кормить. Видимо, в какой-то момент они и сами почувствовали, что в душах тех, с кем они делят постель, есть зачатки «троцкизма», чуждые, вредные для нашей идеологии мысли. Даже когда их хозяин покинул этот мир, они оба остались верны его идеалам. Не предали его, не раскипятились, как Хрущёв, не разболтались. И что? В конечном счёте Хрущёв, можно сказать, закончил свою жизнь под забором. А Молотов, даже исключённый из партии, не сказал в адрес Сталина ни одного плохого слова. Впоследствии за верность партбилет ему вернули, прямо домой принесли. Так что, умер он коммунистом, похоронен на самой главной площади страны. Что ещё можно желать человеку в этом бренном мире?

Председатель парткомиссии долго сидела, размышляя над письмом. Автор анонимки оказался весьма хитрой личностью. Начал он с того, что ректор торгует дипломами, своим родственникам и друзьям раздаёт квартиры, привёл список студентов, поступивших за взятку и только потом, незаметно перешёл к основной мысли: «Галиуллин при каждом удобном случае любит упомянуть о том, что секретарь обкома Беляев его земляк, они вместе учились в школе, потом в университете, часто встречались, короче, они близкие друзья. Он постоянно твердит, что пока Беляев «там» сидит, он никого не боится, захочет, так и в Казань переедет на более ответственную должность».

Хотя «писатель» в данном письме не даёт свою оценку этому факту, но чувствуется, он имеет большой опыт в плетении интриг и в умении найти и наступить на больную мозоль. У Раиса Киямовича авторитет высок, перспективы обнадёживающие, он в зените своей славы, себя очень бережёт и безжалостно отмежёвывается даже от своих прежних близких друзей, если они нечаянно оступятся или проявят малейшую неосмотрительность. Вот и Галиуллин, видимо, ему не особенно нужен. Раз пишут на него доносы, значит, допустил где-то оплошность, промахнулся. Пусть теперь отвечает! Конечно, для Беляева, прошедшего через такую гигантскую стройку, как КамАЗ, такого рода оплошности, «злостные нарушения» – чепуха, не стоящая внимания.

А что касается анонимщика, так для него это в конечном счёте только возможность продемонстрировать свою объективность, в том числе и к своим прежним приятелям. Ну и правильно. А левые дела Галиуллина и отношение к нему в некоторых кругах, видимо, давно были в поле его зрения, под его пристальным вниманием. Ну например, не поставил же Р. Беляев директором Института языка, литературы и истории своего приятеля Галиуллина, хотя и обещал, говорят, а назначил другого человека. «Раис Киямович именно мне, Липатниковой, доверяет самые сложные дела, может быть, из-за того, что когда-то в комсомоле вместе работали. Только вот собранный материал жидковат, ухватиться не за что, как сухой песок, утекает сквозь пальцы. Нет, так нельзя. Заключение, выводы должны быть очень основательные. Хорошо ещё в институте работают старые знакомые. Например, с преподавателем литературы мы познакомились, когда работали с его женой в райкоме. Он как раз собрался в командировку в Москву, пришлось вернуть его с полпути, из Казани. Теперь вот его помощь очень ощутима. Через него удалось ознакомиться с содержанием писем, отправленных в центр, и характеристики здешним людям даёт весьма точные», – так думает товарищ Липатникова.

В те времена парткомиссия имела безграничную власть. Ей подчинялись любые организации, её поручения исполнялись бегом. Нужны примеры? Пожалуйста. Прокурор или начальник отделения милиции, бывшие уездными князьками в своей среде, перед той же Липатниковой превращались в смирненьких мальчиков, получивших двойки. Прокурор Елабуги Хамит Миннеханов, немало повидавший на своём веку, закалённый в камазовских делах, только руками развёл, когда ему было велено подготовить информацию об институтских сотрудниках. Дескать, что делать, брат Талгат, раз недостаточно хорошо владеешь русским. А когда начальник отделения милиции, тамбовский парень Виктор Кокорев, знавший русский язык, как «свой родной», попытался мне помочь в одном деле, то чуть не поплатился занимаемой должностью. Очень даже поучительный пример. Думаю, вспомнить об этом будет интересно и полезно.

Когда комиссия приехала в институт во второй раз, в её распоряжении в качестве основного документа было только одно письмо, содержащее две фамилии. Однако некоторые в виде поддержки и подтверждения сведений, изложенных в этом основном письме, продолжали писать доносы в Центральный Комитет, во все газеты и журналы, и в различные организации беспрерывно. Атмосфера становилась всё более напряжённой, дышать становилось всё труднее. Липатникова, которая вначале радовалась каждому новому письму, теперь, похоже, и ей стало надоедать читать каждый раз одно и то же: при каждой встрече со мной она качала головой, кивала в сторону разбухших папок, будто это я сам организовываю всё новые и новые доносы. Думаю, если бы парткомиссия не хваталась с рвением за каждое письмо, как будто ухватила за хвост жар-птицу, не носилась бы с ним, никто бы не писал их с таким вдохновением. «Партийная почта» через секретную связь всё поступает и поступает на имя Липатниковой. Часть наиболее косноязычных писем, брошенных в различные советские учреждения, в редакции, приходят и в институт с визой «для ответа», то есть якобы на эти письма руководитель может ответить и сам. Содержание всех писем одинаковое, мелкое, для меня в них уже нет ничего нового.

Однажды, когда я знакомился с очередным письмом, раздражаясь на его стиль и содержание, в кабинет вошла преподавательница Равия Абдуллина. Это рыжеволосая, веснушчатая женщина, хотя имела крутой характер, но очень чуткая к татарскому языку, с поэтической душой, честная и смелая. «Я виновата перед вами, – заявила она, – месяц назад мою пишущую машинку брал Ахатов. У меня возникло подозрение, не использовал ли он её в своих грязных делишках. Вот я принесла кое-какие тексты, напечатанные на моей машинке».

Не зря говорят, жизнь – лучший учитель. Я позвонил начальнику отделения милиции и попросил идентифицировать два текста: один – анонимка, присланная из какой-то газеты, другой – текст, составленный преподавателем. Экспертиза прислала мне официальный ответ: оба письма напечатаны на одной и той же машинке. Значит, Ахатов свои письма «строчил» на машинке Равии-ханум. Таким образом, анонимщик раскрыт. Предполагая, что эта весть Липатникову тоже обрадует, захожу в партбюро. Она внимательно посмотрела документы и оставила их у себя. (Со мной на эту тему не стала говорить, а я из-за своей наивности в этих вопросах даже не догадался оставить у себя хотя бы черновики.)

Однако парткомиссия отреагировала на моё «разоблачение» довольно быстро. Заместитель министра внутренних дел Джаудат Найметов полчаса кричал по телефону на Кокорева Виктора Ивановича: «Ты там вместо того, чтобы исправно выполнять свои прямые обязанности, занимаешься какими-то анонимками, вместо того, чтобы помогать работе парткомиссии обкома, ты, наоборот, чинишь ей препятствия. Ещё один такой сигнал, будешь у меня трудиться в народном хозяйстве!»

А у меня в ушах всё ещё не смолкали слова Липатниковой: «Ох и задала бы я этому анонимщику, если бы узнала, кто это!» На деле же преследуется как раз тот, кто обнаружил этого анонимщика.

Да уж, трудно угадать направление аппаратных игр и приспособиться к ним.