Пахнет землёй, с полей поднимается пар. Во дворах стоит шум и гам: гогот гусей, кудахтание кур, мычание коров. Деревня просыпается после долгой зимней спячки, впереди – весна, месяц май.

В своей жёлтой шляпе, с гармошкой в руках, из маленького старого дома Сабиратти[21] выходит Пэттери[22].

На нём старая солдатская шинель, широкий ремень, на ногах – солдатские кирзовые сапоги.

Через некоторое время меха гармошки растягиваются, и, словно из-под небес, над деревней раздаётся наигрыш, похожий на мелодию. Народ начинает собираться около Пэттери…

Потом он, играя на гармошке, широкими шагами направляется в соседние деревни. Там тоже каждый год ждут его. Потому что он с собой приносит весну. Радость приносит.

Хотя он и замечает, что у людей карманы полны вкусняшками – яичками, клендерями, ни у кого ничего не выпрашивает, просто улыбается и продолжает играть. Что дают, то и берёт, и всё складывает в свою шляпу. Он знает, что сельский житель уважает каждого, кто бы он ни был…

Пэттери играет-играет, вдруг остановится и говорит:

– Глянь, подмигивает мне.

Иногда он смотрит на молоденьких девушек и своими словами смущает их. И они, застенчиво улыбаясь, отворачиваются.

Потом снова начинает играть. Конечно, никакой мелодии у него не выходит, просто вокруг распространяются какие-то подобные мелодии звуки.

Через некоторое время он вновь перестаёт играть, указывая пальцем на старушку в бархатном камзоле и в белом платке, повторяет свои слова:

– Глянь, она подмигивает мне.

Старушка, кляня себя, что вышла, начинает ругаться.

Плач гармони теряется в хохоте людей. У них поднимается настроение.

Он таким образом добавляет в серость сельской жизни свет.

Моя бабушка и мама, как только увидят Пэттери, начинают спорить.

– От блаженных людям никакой пользы нет, да и на том свете их дела не сочтутся, – говорит бабушка. – В судный день они будут находиться между двумя мирами…

– Ну вот, только что всем настроение поднял, это разве не благое дело? – отвечает мама.

– Нет же, нет… Это, наверное, не считается…

– И кто же туда, в рай, тогда попадёт, если уж и не блаженные?! Чужие жизни не ломают, куда не следует, не лезут, чужую вещь не берут…

После недолгой паузы бабушка снова начинает вслух размышлять:

– В книге говорится, что рай для тех, кто только перед смертью за три-четыре дня теряет разум…

– Ты, мама, так интересно рассуждаешь. Всё время о написанном в книге и говоришь… И так тебе всё это нравится… Но почему-то, как только весна наступает, ты тоже спешишь на улицу послушать его гармошку. Дома не сидишь, – мама с улыбкой смотрит на неё.

Бабушка смущается и тихим голосом отвечает:

– Да уж…

Она для Пэттери собирает пятаки. А тот потом перед другими хвастается ими.

Иногда мужики просят его что-нибудь спеть.

– Пэттери… не поёт, – отвечает он равнодушным голосом.

Наступлению весны, наверное, больше всех радуется он, Пэттери. Поэтому старается и других радовать. Человек радуется – значит, он на твоей стороне, он твоя опора. И для блаженных, оказывается, это имеет значение.

* * *

У наших сельских ребят есть вредная привычка: они мстят девушкам, которые с ними не разговаривают и ведут себя гордо. Месть состоит в том, что они посылают высокого и широкоплечего Пэттери за ними, а сами идут следом и всю дорогу своей «бригадой» подслушивают их разговор и громко хохочут.

Однажды около клуба к Пэттери подошёл дядя Камиль с папиросой во рту.

– Ты обманул. Вот, дала мне пощечину, – сказал ему Пэттери.

– Больно было?

– Конечно.

– А ты её обнимал?

– Нет. Не разрешила… Дала пощёчину…

Пэттери заплакал.

– Не плачь. Сегодня она будет ласковей, – успокоил его дядя Камиль. – Мы за вами следом пойдём… Ты обними её и поцелуй…

Я сразу поняла, о ком шла речь.

В тот день нас освободили от уроков, и весь наш класс отправили на картошку. Классная руководительница Гузалия-апа, недавно приехавшая в нашу деревню, тоже с нами была. Она снимает квартиру у нашей соседки Хамида-апа.

Когда учительница мимо наших окон проходит, не только сельские ребята, даже мы с бабушкой любуемся её чёрными и длинными косами.

А бабушка при этом тяжело вздыхает и говорит:

– Надо же, наделил же Всевышний такой красотой, эх, молодость! Не сглазили бы её, такую юную…

Гузалия-апа, прямо держа голову, своими мелкими шажочками идёт по дороге, как по асфальту. Она даже на картофельном поле не меняет свою походку.

Эту красивую и молодую учительницу и дети любят. Каждое слово схватывают на лету и слушаются её. Мы очень быстро набрали картошки, загрузили и отправили полный кузов машины. Потому что рядом была она, наша любимая учительница. Все собрались около неё и стали играть, загадывать загадки.

Вдруг издалека послышался звук мотоцикла. Мы все посмотрели в сторону приближающегося к нам звука. На мотоцикле сидел дядя Камиль. Вот он слез с мотоцикла, поставил его боком и, посмотрев в глаза Гузалия-апа, приказным тоном сказал:

– Садись давай!

Гузалия-апа посмотрела на него удивлённо:

– Не сяду.

Голос уже потребовал:

– Садись, говорю!

– Я не могу оставить детей одних, – сказала Гузалия-апа. – А почему вы со мной таким тоном разговариваете?

Камиль-абый с недовольным видом завёл мотоцикл и уехал.

…Вечером после спектакля её проводил Пэттери. Наверное, ей тоже хотелось посмотреть выступление казанских артистов. Она не очень любила ходить в клуб. Кажется, это был её первый выход. И она пригласила меня с собой.

Когда мы вышли из клуба, за нами увязался Пэттери. Вдруг встал перед учительницей и, вглядываясь в неё, произнёс:

– Ай-яй! Какая же ты красивая!

Гузалия-апа в ответ пожала только плечиками. В этот момент вокруг от неё такой аромат распространился, что я невольно подумала, откуда, из каких цветов создали такие духи?! Было заметно, что она немного боялась. Оба молчали. Так и шли, не разговаривая.

– Ай-яй! Какая ты красивая! Как зовут тебя? – спросил Пэттери.

– Гузалия.

– А зачем ты приехала в нашу деревню?

– Прислали преподавать в школе, – ответила Гузалия-апа. Сама на него, такого большого, похожего на медведя, посмотрела со страхом.

– А-а, учить! А кого же ты учишь?

Та ночь была очень светлой. По небу плыли белые облака, на них отдыхала серебряная луна. Дул тёплый ветерок, и под ноги падали листья. Пэттери шагал в своих больших галошах. Мне казалось, что эти галоши плыли по волнам жёлтых листьев. А он всё задавал и задавал вопросы:

– Ты в школе работаешь?

– Да, в школе преподаю, – ответила застенчиво Гузалия-апа.

Мы уже приближаемся к дому. Слышно, как позади нас идёт толпа сельских парней. Их хохот доносится и до нас.

А Пэттери снова и снова повторял:

– Ай-яй! Какая же ты красивая!

Удивительным был этот вечер. Пэттери даже не попытался обнять её. Учительница не торопясь подошла к воротам и как бы растаяла во дворе.

Пэттери так и остался стоять у ворот со словами:

– Ай-яй! Какая же ты красивая!

Я побежала домой.

* * *

А однажды на нашей улице произошло событие: из далёкой Сибири к Гульсинур-апа приехал сын её брата. Он был в военной форме. Стройный, голубоглазый… Не с кем было даже сравнить его. Ему очень шла форма, и сапоги блестели как зеркало.

По деревне разнёсся слух, что он приехал жениться, что его должны отправить служить куда-то за границу, и что туда одиноким путь закрыт. Гульсинур-апа говорит, что этот военный «очень перспективный парень».

Естественно, для него в нашей деревне была только одна кандидатура, это – Гузалия-апа. Её чистая душа светилась в её глазах! И таких девушек, как она, оказывается, ищут, и даже приезжают за ними издалека… и находят…

Они, наверное, сразу почувствовали друг-друга. Моя бабушка говорит: «Если душа не чужда, то и человек тебе не чужд». Она, наверное, всегда права. Гузалия-апа сразу согласилась выйти замуж.

Наверное, в деревне до сих пор все помнят, как они, красивые, оба в белом, расписывались. Платье Гузалия-апа выглядело, как белое облако, вокруг шеи расшито белыми жемчужинами, рукава похожи на крылья павлина. Ну а туфельки такие белые, казалось, что они были сделаны из китайского фарфора…

Да, наверное, помнят, потому что такой красивой пары в деревне, кажется, никогда и не было.

Но… красота, оказывается, это не счастье…

На следующий день вся деревня была ошарашена известием: «Гузалия ушла».

Свадебное платье она оставила на кровати, а сама под утро ушла из деревни, куда глаза глядят…

В доме Гульсинур-апа до сих пор на серванте в чайном блюдечке хранятся свадебные кольца… Временами кажется, что на них лежит уже вековая пыль, и они потеряли свой блеск…

Гузалия-апа была похожа на птицу, которая летает выше всех птиц, поэтому о побеге её никто не сказал даже единого слова…

После этого случая многие вновь прибывшие молодые учительницы снимали квартиру у Хамида-апа. Их молодость была прекрасной, а сами были горды. Их тоже иногда Пэттери провожал. Но Пэттери уже не был прежним. Он всегда говорил одно и то же. А слова его были лёгкими и воздушными.

– Гузалия мне пишет письма сквозь слёзы, – начинал он свой разговор.

– А ты откуда знаешь, что она плачет? – однажды спросила его учительница Дания-апа.

– Чернила на страницах потёкшие, – ответил Пэттери.

Дания-апа хитрая. Она расспрашивает его для того, чтобы понять, умеет ли он думать. Как не умеет, когда дело касается Гузалия-апа, он всё понимает!

Разговор затихает, В воздухе пахнет крапивой, шелестят деревья, растущие вдоль дороги, – ведут беседу на своём языке. Звенят кузнечики в траве, и становится веселее…

Дания-апа продолжает расспрашивать:

– Тогда почему ты не едешь за ней? Привёз бы.

Этот наивный вопрос настораживает Пэттери.

– Так вот же, приказали тебя проводить, – с серьёзным видом он отвечает на вопрос.

Оказывается, и у блаженных бывает большая искренняя любовь. Как только Гузалия-апа ушла из деревни, Пэттери надел на себя солдатскую шинель. Кто-то дал ему и кирзовые сапоги. Но фуражку не нашли. Пэттери научился ходить выпрямившись, как тот военный…

Прошли годы. Уже сами девушки, не захотевшие, чтобы провожали их чужие, просят Пэттери: «Проводи меня сегодня, пожалуйста!» Пэттери соглашается. Где, когда и кому он ещё расскажет о своей душевной боли, о Гузалия-апа, если не во время вечерних прогулок?!

Сменились поколения. Раньше Пэттери ходил в клуб с ребятами намного старше нас. А сейчас он среди нас свой человек. Каждый раз выходит на середину круга и пляшет.

– Пэттери, сальто! – кричат ему отслужившие в рядах Советской Армии ребята.

А он, хотя и не служил, всё понимает, снимает шинель и начинает кувыркаться. Если просят спеть, тоже не отказывается:

Так и поёт, а если ещё и с гармошкой, то для него не бывает никаких рамок. Хотя и неправильно поёт, да и играет плохо на гармошке, всё равно после его выступлений становилось веселее…

В его блаженной душе жила любовь…

* * *

Судьба нас раскидала в разные стороны. Мы почти все уехали из деревни. Стали жить на чужбине.

Кажется, в деревне уже никого и не осталось. Удерживают её несколько стариков, старушек, да моя мать и Пэттери. Есть несколько дворов, где живут односельчане среднего возраста.

Когда есть Пэттери, в деревне веселее. Он, увидев нас, выбегает встречать:

– Соседушка, привет, как вы, приехали?

Мы не соседи, но в деревне мало людей, поэтому ему все кажутся соседями. Увидев мужчин, радостно восклицает:

– И куда же ты так, выше меня уже вырос! – и гладит их по голове.

Однажды я видела, как он с этими словами обратился к Гамир-абый, а тот уже в возрасте. Для него все были детьми…

И в этот наш приезд Пэттери пришёл к нам. Оказывается, телевизор сломался.

– Люди от меня спрятались. И не разговаривают, и меня не слышат.

– Да привезите вы ему телевизор, – попросила нас мама. – Он же все наши поручения выполняет, бедный. Всем помогает. А телевизор смотрит потому, что очень хочет увидеть Гузалию, ту девушку, которая жила у Хамида-апа…

Вечером мы решили дома переставить мебель, чтобы приготовить место для гостей. Пэттери сразу же прибежал помочь. Его сила пригодилась. Не зря мама постоянно твердит:

– Как хорошо, что есть Пэттери. Во всех делах первый помощник…

Если бы в деревне была молодёжь, он бы всё ещё пел и плясал, девушек бы провожал. Но из деревни постепенно все уезжали, оставались одни старики. Времена менялись… Хоть и говорят, что свою судьбу пишем сами, наверное, не всегда так получается…

Хорошо ещё, что есть Пэттери… Осенью одиноких стариков дети увозят в города, перезимовать… А Пэттери остаётся. Таких преданных родной земле людей в нашей деревне, кажется, и нет…

* * *

В гости он самым первым пришёл, с утра.

– Рано же ещё, Фатхерахман, мы ведь всех к девяти часам только пригласили. Не устанешь ждать? – мама его встретила у порога.

– У меня часов нет, – он показал на своё запястье.

Мы совершенно забыли, что он не знал время и часы.

– Не люблю я опаздывать… – снял свою старую шинель и прошёл в зал, сел за стол.

Мне показалось странным услышать его настоящее имя. Всю свою жизнь он и для пятилетних, и для пятнадцатилетних, и даже для девяностолетних был Пэттери. Кажется, он другим и не хотел быть.

Уже мои ровесники стали дедушками, бабушками, почти у всех появились внуки. Да и головы поседели, морщинки намного заметнее стали. Полдеревни переселилось на кладбище. Каждого из них провожал Пэттери. Он копал могилы, сил было много, думать он не умел… Только Пэттери не старел. Бабушка всегда говорила, что блаженные не стареют. Права была она, оказывается.

Иногда кажется, что Пэттери, сам даже не понимая, своим жизнелюбием поддерживает неспешную деревенскую жизнь, является хранителем её истории…

После гостей мы поехали в райцентр за телевизором, которому он очень обрадовался, бедненький. Если бы старая гармонь была жива, он бы, наверное, выскочил на улицу делиться со всеми своей радостью и играл бы без устали. Может быть, ещё и в соседние деревни пошёл… А тогда, в те далёкие годы, не искал ли он там свою любовь – Гузалия-апа?! Говорят, что душа человека – тёмный лес. Кто знает, что там творится, в потёмках чужой души?!

…Мы сами обрадовались, что подарили ему телевизор. Ведь в нашей деревне жила любовь, большая и искренняя… Может быть, он на экране телевизора ещё увидит девушку, похожую на Гузалия-апа, может быть…